Муссон - Уилбур Смит

Командующий и все его военачальники верхом на лошадях и верблюдах скакали к городу. Но из всего этого множества Дориану нужен был только один человек.

— Где Заян аль-Дин? — крикнул он Батуле. Ранее в этот же день Дориан видел Заяна, когда армия выходила из ворот Маската. Заян аль-Дин был с турецкими военачальниками, он ехал за турецким командующим в доспехах и потрясал копьем, как будто рвался в бой. С ним был Абубакер, его старый приятель и приспешник еще с дней зенана. Абубакер стал высоким и стройным, отрастил длинные усы и тоже был одет как воин. И хотя два старых недруга проехали на расстоянии вытянутого копья от Дориана, они не узнали его в рядах масакара, потому что Дориан сидел верхом на незнакомом верблюде, а его лицо и рыжие волосы скрывал черный тюрбан.

— Где он? — кричал Дориан Батуле. — Ты видишь его?

Он вспрыгнул на деревянное седло на спине бегущего верблюда, небрежно демонстрируя мастерство наездника, и с высоты оглядывал равнину перед собой, покрытую не только бегущими врагами, но и лошадьми и верблюдами без седоков.

— Вон он! — закричал Дориан, так же легко вновь сел в седло и погнал верблюда вперед. В полумиле перед ним на том самом гнедом жеребце, на котором Дориан видел его утром, скакал Заян аль-Дин.

Невозможно было не узнать его пухлое тело и золотую цепь, державшую голубую кефию. Дориан гнал верблюда во весь опор.

Он обгонял множество турок, в том числе высших начальников, не обращая на них внимания: как гепард за газелью, он гнался за своей добычей.

— Брат! — кричал он, догоняя гнедого. — Подожди! Постой! У меня есть для тебя кое-что.

Заян оглянулся. Ветер сорвал с его головы покрывало, взлохматил темные волосы и бороду. Ужас окрасил лицо Заяна в цвет прогорклого верблюжьего жира, когда он увидел за собой Дориана с длинной кривой саблей в руке, с залитым чужой кровью лицом, свирепым и безжалостным.

Парализованый страхом, Заян аль-Дин вцепился в луку седла, не отрывая взгляда от Дориана, который подъехал к нему сбоку, высоко занеся кривой ятаган. Заян вдруг с криком разжал руку и упал с седла.

Он ударился о землю и покатился, как камень, по крутому склону, пока не остановился и не замер пыльной кучей, как ворох старой одежды.

Дориан развернул верблюда и остановился над ним. Заян встал на колени. Лицо его побелело от пыли, одна щека была ободрана. Он посмотрел на Дориана и взмолился:

— Пощади меня, аль-Салил. Я отдам тебе все.

— Брось мне копье, — крикнул Дориан Батуле, не отрывая взгляда от жалкого лица Заяна. Батула повиновался. Дориан опустил острие и приставил его к груди Заяна. Заян заплакал, слезы проделывали бороздки в пыли, покрывшей его лицо.

— У меня есть лакх золотых рупий, брат. Он твой, если ты пощадишь меня. Клянусь.

Его губы жалко кривились и дрожали от страха.

— Помнишь Хасана из прохода Пестрой Газели? — мрачно спросил Дориан, наклоняясь в седле и глядя ему в глаза.

— Прости меня! — закричал Заян. — Я сделал это в пылу битвы. Я был сам не свой. Прости меня, брат.

— Я бы хотел коснуться тебя. Тогда я отрезал бы тебе яйца, как ты — моему другу. Но скорее я притронусь к ядовитой змее.

Дориан плюнул в пыль.

— Ты не заслуживаешь чистой смерти от копья, но я милосерден и потому дарую тебе такую смерть.

И он нажал на копье, блестящее острие которого упиралось в грудь Заяна.

И тут Заян спас себе жизнь. Он нашел единственные слова, способные отвести от него неумолимый гнев Дориана.

— Именем нашего отца! Ради любви аль-Малика пощади меня!

Выражение лица Дориана изменилось, взгляд дрогнул, и он на дюйм отвел острие копья.

— Ты просишь суда отца, которого предал. Мы оба знаем, что это должна быть удавка палача. Если ты предпочитаешь такую смерть чистой смерти, которую предложил я, да будет так. Я дам ее тебе.

Дориан поднял копье и поставил его древко в кожаное гнездо за пяткой.

— Батула! — крикнул он и, когда копьеносец подъехал, приказал: — Свяжи этому пожирателю свинины руки за спиной, а на шею надень петлю.

Батула слез с седла, быстро связал Заяну руки и набросил на голову петлю. Конец веревки он передал в руки Дориану, и тот привязал его к луке седла.

— Встать! — рявкнул Дориан и дернул за веревку. — Я отведу тебя к принцу.

Заян дернулся вперед и побрел за верблюдом Дориана. Однажды он потерял равновесие и покатился по земле, но Дориан не придержал верблюда и даже не оглянулся, и Заян в рваной одежде, со сбитыми коленями, снова встал. Не прошли они и мили по залитой кровью равнине, которую, словно плавник — прибрежный песок после бури, покрывали трупы турок, а золотые сандалии уже сорвало с ног Заяна, его ступни превратились в открытые раны. Лицо разбухло и почернело, оттого что веревка едва не задушила его, и он так ослабел, что не мог даже молить о милосердии.

Принц Абд Мухаммад аль-Малик во главе своей свиты въехал в Маскат. Горожане и придворные калифа аль-Узара ибн-Якуба отворили ворота и вышли встречать его. Они рвали на себе одежду, посыпали себя пылью и пеплом в знак раскаяния и склонялись перед его конем, умоляя сохранить им жизнь, клялись в верности и приветствовали как нового калифа Омана.

Принц бесстрастно сидел верхом — величественная, благородная фигура, но когда к нему явился визирь его брата Якуба с грязным мешком через плечо, лицо аль-Малика стало печальным. Он знал, что в мешке.

Визирь вытряхнул мешок в придорожную пыль, и к ногам лошади принца подкатилась отрубленная голова Якуба и посмотрела на него тупыми остекленевшими глазами.

Седая борода калифа была грязной и спутанной, как у уличного нищего, и мухи жужжащим облаком садились на его открытые глаза и окровавленные губы.

Аль-Малик печально посмотрел на голову брата, потом на визиря и негромко заговорил:

— Ты ждешь, что одобрю убийство моего брата и то, что ты притащил сюда этот скорбный предмет? — спросил он.

— Великий повелитель, я хотел обрадывать тебя.

Визирь побледнел и задрожал. Аль-Малик жестом подозвал шейха племени авамир, ехавшего рядом с ним.

— Убей его!

Шейх наклонился в седле и ударом сабли разрубил голову визиря до подбородка.

— Обращайтесь с телом моего брата достойно и подготовьте к погребению до захода солнца. Я буду молиться за его душу, — сказал аль-Малик. Потом он посмотрел на склонившихся жителей Маската. — Ваш город теперь — мой город. Его жители — мои люди, — сказал он. — По моему указу Маскат не подлежит разграблению. Его женщин мое слово защищает от насилия, а его сокровища — от грабежа. — Он поднял правую руку, благословляя, и сказал: — После того как вы принесете мне клятву верности, все ваши прегрешения и преступления против меня будут прощены и забыты.