Детство Ромашки - Виктор Иванович Петров

—Из Бароиска. И то же самое, Александр Григорьевич!

—Пусти ленту-то, нехай она сама собой идет. А ты бери эту,— указал он на первый аппарат,— и давай туда, в общую. Ишь там сколько народу! Пойдемте,— загреб он нас с Григорием Ивановичем своей длинной рукой.

В комнату ввалился Ибрагимыч. За ним так же торопливо вбежали два незнакомых мне человека в брезентовых куртках.

Кого еще надо? — подбегая к Александру Григорьевичу, спросил Ибрагимыч.

Пока никого,— ответил Александр Григорьевич и, подняв руку, обратился к собравшимся: — Товарищи, поздравляю вас! Пролетарская революция победила! Снять головные уборы, товарищи! Сейчас нам с телеграфной ленты прочитают великое воззвание революции!

Телеграфист нес ленту на широком листе желтого картона. Она, как ворох из кружев, колыхалась и будто вспыхивала в ярком свете лампы.

—Начинай! — кивнул ему Александр Григорьевич. Перекладывая ленточку с ладони на ладонь, телеграфист

звонким голосом прочитал:

—«К гражданам России!..— На мгновение умолк, набрал в грудь воздуха и продолжал: — Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов— Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»

—Да здравствует! — воскликнул Александр Григорьевич, и от его могучего голоса дрогнул свет в ламповом стекле.

А Чапаев вдруг схватил меня и так крепко обнял, что захрустели плечи. И мне было так хорошо оттого, что я вот в эту минуту со всеми и радуюсь, что эта радость неизъяснима словами.

—Ибрагимыч, подавай пролетку! — как-то особенно весело крикнул Александр Григорьевич и, обняв нас с Чапаевым, подтолкнул к выходу.— Пошли, други!

Втроем в пролетке едва уместились.

Какой путь держать будем? — спросил Ибрагимыч, свешиваясь с козел.— Домой везем ай по делу?..

Жарь в Совет! Дом теперь там будет,— ответил Александр Григорьевич.

50

И Совет стал нашим домом.

Первые три-четыре дня Балаково из улицы в улицу, из края в край — на ногах. Разговоры, споры, ссоры, даже драки. Одни верят, что пролетарская революция в России свершилась, другие и мысли такой не допускают. Телеграммы, что зачитывались на митингах, встречались и радостными и злобными выкриками:

—При нужде и попы с амвона по-собачьи лают!

—Телеграмма — мама! Подавай печатный лист, с него читай!

Но никаких печатных листов не было. Волга, несущая обычно на себе пароходы, беляны, плоты, баржи, рыбачьи будары и лодки, а с ними и все новости, была пустынна. Куда ни посмотришь — вверх, вниз,— ничего, кроме слепящего солнечного света, пересыпаемого гребнями волн. Григорий Иванович дважды на моторке начальника пристани ходил в Вольск, но и-там пока ничего, кроме телеграмм. Из Саратова на запросы Александра Григорьевича отвечали одним словом: «Ожидайте». И только вечером второго ноября пришли долгожданные печатные листы с крупными, броскими заголовками:

ДЕКРЕТ О МИРЕ ДЕКРЕТ О ЗЕМЛЕ

И Балаково взволновалось. Если митинг, так с утра до поздней ночи. Ветрено, сечет ледяная крупка, а люди стоят, слушают обезголосевших ораторов. Сбегают обогреются и назад возвращаются. Затем начались митинги с шествиями под фл агами. Особенно многолюдным было шествие в честь Второго съезда Советов, создавшего Совет Народных Комиссаров во главе с Владимиром Ильичем Лениным.

После этого шествия было объявлено об утверждении Советской власти в Балакове и о том, что эта власть по примеру Петрограда переходит в руки главного органа Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, состоящего из большевиков.

В сутолоке митингов и собраний, в беготне и деловой суете по переписке протоколов мы под руководством Александра Григорьевича разучили революционный гимн большевиков — «Интернационал». И когда был избран Военно-революционный комитет, пели его дружно и так слаженно, что казалось, поем не только мы, небольшая группа людей, но и стены поют, и окна, и столы...

Я, долго не понимавший строфы гимна: «С Интернационалом воспрянет род людской», вдруг понял, что вот мы все — я, Григорий Иванович, Александр Григорьевич, Ибрагимыч, Пал Палыч, дедушка, только вчера приехавший из Саратова вместе с Серегой,— все мы стоим прямые, сильные и счастливые. Счастливые оттого, что пришла наша революция, и мы поем гимн для того, чтобы утвердить ее окончание...

Все, что представлялось мне концом, оказалось только началом. На другой день Балаковский Совет принял решение о смещении начальствующих лиц на бывших казенных складах и пристанях, постановление о введении рабочего контроля на маминском заводе, в мастерских Затона, на мельницах, создал народные комиссии по учету запасов хлеба в амбарах и лабазах хлебопромышленников, ссыпщиков, мучников, а также товаров в магазинах и кладовых всех крупных и мелких торговцев и купцов. Эти решения подняли на ноги всех.

В Совете от зари до зари толчея, крики, ругань, плач. Меня закружило словно в водовороте. Я то помогаю Александру Григорьевичу сводить в одну ведомость акты на выявленные в амбарах хлебопромышленников запасы пшеницы, ржи, ячменя, муки, то для Григория Ивановича переписываю характеристики на скрывшихся балаковских буржуев и небуржуев. Михаил Маркович Зискинд исчез из Балакова в один день с миллионером Мальцевым, прислал в Совет письмо, которое я целиком переписал в книжку характеристик. Он был бы рад объединить свои усилия с усилиями большевиков, но убежден в провале их идей. «Опыт великих революций в передовых странах Европы,— писал он,— подтверждает неизбежность разгрома республиканской власти, если во главе ее стоят представители низших классов общества, от рождения лишенные интеллекта». Убежал или где-то спрятался Лушонков. На него характеристику не писали: всем известен.

Кроме книги буржуйских характеристик, мы с Григорием Ивановичем вели учет всех прибывающих в Балаково военнослужащих— рядовых и офицеров. Григорий Иванович занимался еще и подыскиванием людей на место неблагонадежных или скрывшихся служащих. Когда коменданта Затона сместили с должности, Чапаев поручил наблюдать за всеми делами по Затону дедушке. А приехавшего в Балаково Ната-шиного отца с Серегой поставил за старших сторожей на лесных складах.

Скоро Григория Ивановича назначили еще и председателем народной комиссии по выявлению и учету инвентаря, машин и скота в экономиях балаковских землевладельцев. Мы проездили по хуторам без малого две недели. Уехали в тарантасах, а вернулись на санях. С ходу — прямо в Совет, чтобы запереть там списки.

И в коридоре на лавочке увидели дедушку. Он был в тулупе, а голова так низко опущена, будто он заснул сидя. Трубка в горсти, синяя стружка