Месть из прошлого - Анна Барт

Я посмотрела на тоненькую, пожелтевшую от времени книгу, которую аккуратно держал в руках Эд.

– Вы считаете, это подлинный дневник Марины Мнишек? – потрясенно пробормотала я.

– Очень может быть, – спокойно подтвердил Эд.

– Из сгоревшей библиотеки?

Толстяк утвердительно кивнул несколько раз.

– За который тайные поклонники Марины могут убить человека, – подвел черту Мур.

– Несомненно, – опять мирно согласился Эд. – Я считаю, что убийство за дневник Марины Мнишек слишком большая цена, ведь дневник-то остался у вас. Но, может, для кого-то любая, даже самая незначительная цена окажется неприемлемой. Тогда – да, такой человек пойдет на убийство ради этой книги. Если, повторюсь, у него не возникнет желание приобрести раритет.

– Ага, – растерянно сказала я. – Никто не предлагал мне выкупить дневник, а уже уб…

– Очень интересно, – быстро прервал меня Мур. – Но мне непонятно, почему такой ажиотаж вокруг этой самой Марины? Мало ли кого убивали во время дворцовых переворотов?

Эд весело рассмеялся:

– Мой дорогой, вы задали вопрос, на который не могут ответить историки уже почти четыреста лет!

Мур залпом допил свою коку и взял мой бокал.

– Когда возникло тайное польское общество?

Эд развел руками:

– Предположительно в начале семнадцатого века сразу после насильственной смерти Марины. Скажем, ее, как сейчас бы сказали, фанаты, стали собирать информацию о ней… – Эд отложил дневник Марины в сторону и в волнении прошелся по комнате. – Марина была молода, красива, образованна, окружена вниманием и поклонением с детства. Надменна… Необычайно надменна, как и подобало девице из родовитой польской семьи. Зачем же ей брак с беглым монахом-расстригой Гришкой-Лжедмитрием? Почему ее именитый отец дает разрешение на этот неравный брак? А? Зачем? – грозно спросил коллекционер меня и Мура. – Не логичнее было бы сначала увидеть расстригу на троне, а потом повенчать с ним дочь?

Мур пожал плечами.

– Ну… Может, боялся, что расстрига откажется от нее, когда станет царем Московии?

– Прекрасно, – пренебрежительно кривя губы, одобрил Эд. – Точка зрения современного человека. Хватай, все равно что, пока само в руки плывет – хоть цветок, хоть… Но мы-то говорим о царском доме шестнадцатого века, господа! Никогда бы отец Марианны не согласился отдать свою дочь за беглого монаха, раба, человека без роду и племени.

– Так выдал же?

– За наследного царя Дмитрия, а не за расстригу Гришку Отрепьева выдал, – рявкнул Эд так громко, что звякнули в горке стеклянные фужеры на тонких ножках.

– У меня разболелась голова от этого вашего Дмитрия, – недовольно пожаловался Мур темноте за окном. – То он царь, то не царь, то самозванец, то нет.

Я сидела, задумчиво разглядывая узоры переплетенных трав и цветов на пожелтевших страницах книжки.

– «Я люблю тебя, панна моя. Беззаботная юность моя. И прозрачная нежность Кремля в это утро, как прелесть твоя», – задумчиво процитировала я и объяснила уставившимся на меня в немом изумлении мужчинам. – Давным-давно, в десятом классе, учительница литературы, влюбленная в творчество Блока, утверждала, что стихи поэт посвятил Марине. Он тоже имел польские корни. Считался русским декадентом, но продался большевикам…

– Итак, – решительно возвысил голос Мур, перебив меня (продавшиеся коммунистам русские поэты его явно не интересовали), – ваше мнение специалиста, Эд: за дневник Марины Мнишек члены секретной польской группы могут совершить убийство?

– Так, – решительно кивнул головой Эд.

В комнате повисло молчание.

– Ну, хорошо, – поднимаясь с дивана и помогая мне встать, заключил Мур. – Благодарю за помощь и информацию. Извините за поздний визит…

– А что вы вообще знаете о самозванцах, Джон? – остановил Мура Эд.

Нам опять пришлось присесть. Эд молча ждал ответа, а мне подумалось – на глупый вопрос.

– Самозванец – это такой человек, который притворяется реальной исторической фигурой, предварительно убиенной, чтобы получить власть или вступить на трон, например, – по– школьному объяснила я.

– Хм. Это-то понятно. Но что роднит самозванцев всех времен и народов? – задумчиво протянул Эд Спенсер. – Знаете? Нет? Я вам скажу. Чувство альтруистического иррационализма!

– А? – растерянно переспросили мы в один голос.

– Альтруистический иррационализм, – нетерпеливо повторил Эд Спенсер. – Самозванцы, как правило, осознают, что ставят на карту свою жизнь, и никакой личной выгоды не ищут. По мнению историков, самозванцу Дмитрию что главное? Только доказать всем, что он – убиенный законный сын государя, рожденный в освященном церковью браке, а не подкидыш неизвестных родителей. Вот они и твердят нам четыреста лет, что в Лжедмитрии-де играет чувство уязвленного самолюбия. Но он не ищет выгоды. Он не может искать выгоды, потому что прекрасно знает (по мнению историков), что он – никто.

– Как это никаких выгод? – громко возмутился Джон. – Он становится наследником престола!

– Если добудет его. Каковы были его шансы? Невелики, опять-таки как долбят нам историки…

– Да-да, – опять нетерпеливо перебила я Эда. – Дмитрий был сыном то ли седьмой, то ли девятой жены сластолюбивого Ивана Грозного и не имел права на престол.

– Во-о-о-т! – так громко взревел Эд, что я от неожиданности чуть не уронила бокал. – А Дмитрий претендовал! Потому что с точки зрения самого Дмитрия – и что особенно важно, с точки зрения его врагов! – шанс у него был. Отнюдь не случайно, что польский король Сигизмунд поддерживает Дмитрия огромной армией, а пан Мнишек отдает замуж дочь. Шанс у него был! Не мудрено, что и Шуйские, и Романовы, и Милославские, и Годуновы – все сильные в те времена боярские кланы боялись его, царевича Дмитрия!

– Почему? – спросил Мур. – Почему его боялись? Почему у него был шанс?

– Потому что был, – отрезал Эд.

Очень милый ответ.

– Не понимаете? – Эд досадливо поморщился на наше тупоумие. – Все так просто! У царя Ивана Васильевича Грозного было три жены, а не семь. Мария Нагая венчалась с сыном Грозного, великим князем Иваном Ивановичем. Таким образом, Дмитрий был не сын, а внук Ивана Грозного. И отсюда вытекает только одно заключение: царевич Дмитрий Первый являлся законным наследником русского престола.

Я и Мур молча переваривали информацию.

– Ну, допустим, – неуверенно согласилась я. – Возможно. В конце концов согласна: семь жен явный перебор даже для царя.

– Да какая разница, сколько у кого было жен? – громко взвыл Мур, от его немецкой суховатой сдержанности не осталось и следа. – Семь, пятнадцать, сто двадцать девять! Какая разница-то? Мне нужно выяснить один вопрос – имеет ли эта вещь денежный интерес, из-за которого можно убить человека?