Тайный посол. Том 2 - Владимир Малик

Собеский не поверил своим ушам.

– Шестнадцать тысяч? Не может быть!

Яблоновский обиженно пожал плечами.

– Так доложил мне гонец Менжинского.

– Но это же чудесно, пан Станислав! – восторженно воскликнул король. – Шестнадцать тысяч!

Настроение его сразу улучшилось. Даже легкий румянец пробился на бесцветных одутловатых щеках. Он быстро прикинул, что с казаками у него будет тридцать тысяч воинов, и обрадовался еще больше… Не сорок, конечно, как обязался, но все же. Целое войско!

– Ты вот что, пан Станислав: вышли кого-нибудь навстречу полковнику Менжинскому. Пусть поторопится! Он должен прибыть к началу генеральной битвы!

Через час на военном совете Ян Собеский был объявлен, согласно польско-австрийскому договору, главнокомандующим объединенной армией союзников. Он сразу же отдал свой первый приказ – переправляться на правый берег. Заметил при этом:

– Панове, все наши силы, за исключением казаков, которые вот-вот подойдут, собраны в единый кулак. Ждать дальше мы не можем и не имеем права. Только в решительном бою добывается виктория, и в ближайшие дни я дам Кара-Мустафе генеральное сражение! Прошу переправлять войска и днем и ночью – без шума, без крика, чтобы не привлечь внимания противника…

Когда все вышли, Карл Лотарингский, в шатре которого проводился совет, приблизился к Собескому, по-дружески – за эти несколько дней они успели подружиться – взял под руку и сказал:

– Ваше величество, теперь мне хотелось бы представить вам человека, который во всех трех лагерях – нашем, турецком и в гарнизоне Штаремберга – чувствует себя так же свободно, как рыба в воде…

– О! Это чрезвычайно интересно! – Глаза Собеского загорелись, он быстро взглянул на Таленти, не оставлявшего короля ни на минуту. – Кто такой? Что сделал этот человек?

– Это наш лазутчик в турецком лагере. Благодаря ему и я, и Штаремберг знаем, что задумывает Кара-Мустафа. Через него я поддерживаю связь с осажденной Веной.

– Просто невероятно! А он, случаем, не обманывает вас?

– И у меня сначала возникло такое подозрение. Однако я очень скоро убедился, что это наш преданный друг… Не знаю почему, но он люто ненавидит Кара-Мустафу. Этим чувством полно все его существо…

– Как его зовут?

– Кульчицкий.

– Судя по фамилии, он поляк?

– Возможно, ваше величество. Впрочем, сейчас вы сами спросите у него. – И Карл Лотарингский поднял звонок. На его мелодичный звук в шатер явился адъютант. – Пригласите Кульчицкого!

Долго ждать не пришлось. Вошел молодой стройный офицер в мундире австрийской армии.

Увидев Собеского, он на мгновение остановился, словно решая, как ему вести себя в присутствии короля, а затем твердым шагом, как присуще человеку, привыкшему к военной службе, приблизился и поклонился:

– День добрый, ваша ясновельможность!

Собеский вытаращил глаза. Ведь это тот же шляхтич, который так услужил ему зимой в Варшаве! И хотя на нем совсем другая одежда, ошибки быть не может. Те же серые пытливые глаза, ровный, с едва заметной горбинкой нос, короткие темные усики и буйный темно-русый чуб с непокорными кудрями… Вот только фамилия у него была другая…

Король удивленно взглянул на герцога Лотарингского, спросил по-французски:

– Это и есть Кульчицкий, мосье?

– Да, ваше величество!

Собеский снова уставился на молодого офицера. Даже глаза протер, словно не доверяя им.

– Как тебя звать-величать, пан? – спросил он наконец.

– Кульчицкий естэм, ваша ясновельможность! – вытянулся тот.

– Но разрази меня гром, если я уже не видел тебя однажды в Варшаве, и тогда у тебя была другая фамилия!

– Да, ясновельможный пан король. Вы не ошиблись. Тогда я был Комарницкий.

Король вдруг весело захохотал – да так, что ходуном заходил его большой живот, туго перетянутый зеленым шелковым поясом с кисточками, – чем сильно смутил Карла Лотарингского, который не понимал польского языка.

– Ха-ха-ха, видишь, пан, память у меня есть! Я сразу узнал тебя… Вот только не пойму, для чего этот маскарад? Кто ты на самом деле – Комарницкий или Кульчицкий?

– Пусть лучше ваша ясновельможность называет меня Кульчицким. К этой фамилии здесь уже все привыкли.

– А может, ты такой же Кульчицкий, как и Комарницкий? А? – хитро прищурился Собеский и стал похож на обыкновенного мелкопоместного шляхтича, который запанибрата разговаривает со своим холопом.

– Всяко бывает на этом свете, ваша ясновельможность. Порой человеку удобнее под чужим именем. Ведь не у каждого такая прекрасная память, как у вашей ясновельможности, – с лукавинкой в голосе ответил офицер. – Да и какое это имеет значение, как я теперь называюсь? Главное – задать хорошую трепку Кара-Мустафе! Чтобы бежал без оглядки и никогда больше не совался ни в Австрию, ни в Польшу, ни на Украину!

Собеский посерьезнел.

– Да, пан Кульчицкий, или Комарницкий, или как там тебя… А-а, все едино, как тебя зовут! Важно то, что я тебе верю. Скажи-ка мне, друг мой, чем объяснить, что турки не захватили Тульн и дали нам возможность беспрепятственно навести мост, а сейчас – переправлять войска?

– Только уверенностью Кара-Мустафы, что союзники не посмеют перейти на правый берег, ваша ясновельможность. Побоятся, мол, его превосходящих сил.

– Сколько их у него?

– Если не считать убитых, раненых и больных, то боеспособных воинов наберется не более ста тысяч…

– Сто тысяч? Ты не ошибаешься? Ведь ходят слухи, что Кара-Мустафа привел трехсоттысячное войско!

– Это сильно преувеличено, ваша ясновельможность. Кроме того, вместе с войском в походе превеликое множество невоенного люда – возниц, погонщиков скотины, кашеваров, маркитантов, цирюльников… Их можно не брать в расчет.

Собеский удовлетворенно засопел, многозначительно взглянул на Карла Лотарингского и Таленти.

– А сколько артиллерии выставят против нас турки? Говорят, у Кара-Мустафы тысяча пушек?

Арсен – это, конечно же, был он – возразил:

– Не верьте слухам, ваша ясновельможность. Пушек в три раза меньше. И ошибиться я не мог – сам просмотрел весь артиллерийский обоз. Турки всегда преувеличивают свои силы, чтобы запугать противника.

– Пожалуй… – задумчиво произнес король. – Не впервые встречаюсь с ними. Под Хотином было то же самое.

Он умолк, размышляя о чем-то.

Арсен учтиво подождал некоторое время, а потом нарушил молчание:

– Ваша ясновельможность, губернатор Вены генерал Штаремберг при нашей последней встрече очень просил поторопиться с помощью. Силы осажденных на исходе. От болезней ежедневно умирает пятьдесят – шестьдесят человек. А еще гибнут и от бомб, и от пуль… В городе начинается голод…