Графиня де Монсоро - Александр Дюма

– Охотно, сударь, но я должен вас кое о чем предупредить.

– О чем именно?

– Мэтр Николя, как вы его зовете, при смерти.

– Тем более вы должны немедля выполнить мое поручение.

– Но вы, наверное, не знаете, что он умирает от злокачественной лихорадки.

– Вправду?.. – воскликнул человечек. – Тогда летите со всех ног.

– Значит, вы настаиваете?

– Настаиваю.

– Несмотря на опасность?

– Несмотря ни на что. Я вам сказал: мне необходимо его видеть.

Маленький человечек рассердился и говорил со мной повелительным тоном, не допускавшим возражений. Поэтому я его провел в комнату умирающего.

– Значит, сейчас он там? – спросил Шико, показывая рукой на стенку.

– Там, не правда ли, как это смешно?

– Необычайно смешно, – сказал Шико.

– Какое несчастье, что мы не можем слышать!

– Да, действительно, несчастье.

– Сцена должна быть веселенькой.

– В высшей степени. Но кто мешает вам войти туда?

– Он меня отослал.

– Под каким предлогом?

– Под предлогом, что будет исповедоваться.

– А кто вам мешает подслушивать у дверей?

– Да, вы правы! – сказал хозяин, выбегая из комнаты.

Шико, со своей стороны, устремился к дырке в стене.

Пьер де Гонди сидел у изголовья постели больного, и они разговаривали, но так тихо, что Шико не смог разобрать ни слова.

К тому же беседа явно подходила к концу, и вряд ли бы он узнал из нее что-нибудь важное, так как уже через пять минут господин де Гонди поднялся, распрощался с умирающим и вышел из комнаты.

Шико бросился к окну.

Лакей, сидящий на приземистой лошадке, держал за узду огромного коня, о котором говорил хозяин; минуту спустя посланец Гизов появился из дверей, взобрался на коня и исчез за углом улицы, выходящей на большую парижскую дорогу.

– Смерть Христова! – сказал Шико. – Только бы он не увез с собой генеалогическое древо, ну а если так, я все равно его догоню, хотя бы пришлось загнать десяток лошадей. Но нет, – добавил он, – адвокаты хитрые бестии, а наш в особенности, и я подозреваю… Да, кстати, – продолжал Шико, нетерпеливо постукивая ногой и, по-видимому, связывая свои мысли в один узел, – кстати, куда девался этот бездельник Горанфло?

В эту минуту вошел хозяин.

– Ну что? – спросил Шико.

– Уехал, – ответил хозяин.

– Исповедник?

– Он такой же исповедник, как и я.

– А больной?

– Лежит в обмороке после разговора.

– Вы уверены, что он все еще в своей комнате?

– Черт побери! Да он выйдет оттуда только ногами вперед.

– Добро, идите и пошлите ко мне моего брата, как только он появится.

– Даже если он пьян?

– В любом состоянии.

– Это очень срочно?

– Это для блага нашего дела.

Бернуйе поспешно вышел, он был человеком, преисполненным чувства долга.

Теперь наступил черед Шико метаться в лихорадке. Он не знал, что ему делать: мчаться вслед за Гонди или проникнуть в комнату адвоката. Если последний действительно так болен, как предполагает хозяин, то он должен был передать все бумаги Пьеру де Гонди. Шико метался как безумный по комнате, хлопая себя по лбу и пытаясь найти правильное решение среди тысячи мыслей, бурлящих в его мозгу, как пузырьки в котелке.

Из комнаты Николя Давида не доносилось ни единого звука. Шико был виден только угол постели, задернутой занавесками.

Вдруг на лестнице раздался голос, заставивший его вздрогнуть, – голос монаха.

Горанфло, подпираемый хозяином, который тщетно пытался заставить его замолчать, преодолевал одну ступеньку за другой, распевая сиплым голосом:

В голове моей давно

Спорят горе

И вино.

И такой подняли шум,

Что он хуже всяких дум.

Горю силы не дано:

Все равно

Победит его вино.

Со слезою в мутном взоре

Удалится злое горе.

В голове моей

Одно

Будет царствовать вино.

Шико подбежал к двери.

– Заткнись, ты, пьяница! – крикнул он.

– Пьяница… – бормотал монах. – …если человек пропустил глоточек вина, он еще не пьяница!

– Да ну же, пошевеливайся, иди сюда, а вы, Бернуйе… вы… понимаете?

– Да, – сказал хозяин, утвердительно кивнув головой, и бегом спустился с лестницы, прыгая разом через четыре ступеньки.

– Сказано тебе, иди сюда! – продолжал Шико, вталкивая Горанфло в комнату. – И поговорим серьезно, если только ты в состоянии что-нибудь уразуметь.

– Проклятие! – сказал Горанфло. – Вы насмехаетесь надо мной, куманек. Я и так серьезен, как осел на водопое.

– Как осел после винопоя, – сказал Шико, пожимая плечами.

Потом он довел монаха до кресла, в которое Горанфло немедленно погрузился, испустив радостное «ух!».

Шико закрыл дверь и подошел к монаху с таким мрачным выражением лица, что тот понял – ему придется кое-что выслушать.

– Ну что там еще? – сказал он, будто подводя этим последним словом итог всем мучениям, которые Шико заставил его претерпеть.

– А то, – сурово ответил Шико, – что ты пренебрегаешь прямыми обязанностями своего сана, ты закоснел в распутстве, ты погряз в пьянстве, а в это время святая вера брошена на произвол судьбы, клянусь телом Христовым!

Горанфло удивленно воззрился на собеседника.

– Ты обо мне? – переспросил он.

– А о ком же еще? Погляди на себя, смотреть тошно: ряса разодрана, левый глаз подбит. Видать, ты с кем-то подрался по дороге.

– Ты обо мне? – повторил монах, все более и более поражаясь граду упреков, к которым Шико обычно не был склонен.

– Само собой, о тебе; ты по колено в грязи, и в какой грязи! В белой грязи. Это доказывает, что ты нализался где-то в предместьях.

– Ей-богу, ты прав, – сказал Горанфло.