Вызов триумфатору - Алекс Хай

— Четыреста — раз! Четыреста — два! Четыреста — продано!

Великий князь принял коробочку с запонками и повернулся к супруге.

— А вы, душа моя, говорили, я ничего себе не покупаю…

Великая княгиня рассмеялась, и этот смех — лёгкий, живой — разрядил зал. Гости заулыбались, и напряжение, вызванное присутствием монаршей особы, немного отступило.

Яйцо-сюрприз ушло Волконскому за тысячу шестьсот — князь боролся с Сазоновым, который, видимо, решил купить работу, чтобы изучить технику. Но проиграл, хотя принял это с достоинством.

Настольные часы с гильошированной эмалью эксклюзивом не были. Ставки начались вяло — четыреста пятьдесят, пятьсот, пятьсот пятьдесят. И вдруг тишину зала разрезал голос:

— Семьсот.

Руку поднял Осипов. Старейший мастер Гильдии, легенда артефактного дела.

— Фаберже лучше всех в империи умеют делать технику гильоше, — пояснил он.

Никто не стал перебивать. Аукционист зафиксировал ставку, и часы ушли Осипову.

— Господа, седьмой лот! Последний и главный! — Аркадий Львович набрал полные лёгкие воздуха. — Диадема с бразильскими александритами в стиле ар-деко! Тысяча девятьсот семьдесят шестой год! Работа двух мастеров — Василия Перхина и Фридриха Агафоновича Фаберже! Платиновое кружево, двадцать четыре чистейших бразильских александрита, бриллиантовая россыпь. Эксклюзивное изделие, господа! Стартовая цена — две тысячи рублей!

Диадему выставили на отдельном постаменте, и свет заиграл в камнях — александриты переливались от жёлто-зелёного к ало-пурпурному.

— Две двести! — выкрикнула Юсупова.

— Две пятьсот! — тут же перебила Шувалова.

— Две восемьсот! — Не сдавалась Юсупова.

— Три тысячи! — вмешалась Долгорукая. Княгиня явно вошла во вкус после покупки стрекозы.

— Три пятьсот! — перебила Шувалова и стукнула тростью о пол.

— Четыре тысячи! — и снова Юсупова. Голос княгини стал стальным. Татьяна Борисовна не привыкла проигрывать.

— Четыре пятьсот! — Долгорукая, побледнела, но не желала уступать.

Зал гудел. Аркадий Львович дирижировал торгами с мастерством виртуоза — подогревал, подзадоривал, выдерживал паузы.

— Четыре тысячи пятьсот от княгини Долгорукой! Кто больше? Дамы, господа, это уникальная диадема, работа двух великих мастеров, вторая половина двадцатого века, подобных нет ни в одной коллекции…

— Шесть тысяч, — спокойно произнёс великий князь.

В Зеркальной галерее воцарилась тишина.

Великий князь поднял руку так небрежно, словно иной клерк заказал кофе с собой по пути на службу. Великая княгиня рядом с ним слегка покраснела, но улыбалась.

Юсупова посмотрела на великого князя, перевела взгляд на диадему, потом снова — на великого князя. И медленно опустила руку. Торговаться с Романовым за ювелирное изделие можно — но выглядеть жадным в присутствии племянника императора не хотел никто.

— Шесть тысяч — раз! Шесть тысяч — два! Шесть тысяч — продано! Диадема с александритами уходит его императорскому высочеству! Господа, благодарю вас за великолепные торги. Уверен, эти лоты станут украшением вашей коллекции…

Раздались овации. Великий князь принял диадему и тут же возложил её на голову супруге. Мария Александровна засияла — александриты вспыхнули алым и пурпуром, бриллианты засверкали, отразив свет люстр, и великая княгиня стала похожа на королеву из сказки.

Что ж, Дом Фаберже начинал дворянскую жизнь так, как и полагалось: с щедрости.

* * *

После аукциона гости перешли в Белый зал на банкет.

Двести приглашённых расселись за идеально сервированными столами. Серебряные блюда, фарфоровые сервизы, хрустальные бокалы, пять перемен блюд… Подавали устричный суп, стерлядь по-царски, телятину с трюфелями… Словом, меню, достойное привередливой аристократии.

Я сидел между графиней Ростовцевой и князем Волконским и вполуха слушал рассказ Волконского о том, как он нашёл оригинальное перо Пушкина при реставрации кабинета. Ростовцева, со своей стороны, рассказывала о планах открыть благотворительный фонд и интересовалась, не согласится ли Дом Фаберже стать попечителем.

Отец произнёс тост и поблагодарил гостей, великий князь тоже сказал несколько слов. Потом тосты пошли один за другим: Ковалёв, Осипов, Строганов, даже Бертельс осмелел после пары рюмок и выдавил из себя нечто комплиментарное.

Торт внесли под аплодисменты, и я понял. Почему Лена так на нём настаивала. Это было пятиярусное чудо из кондитерской «Норд», украшенное нашим гербом из марципана и съедобного золота на верхнем ярусе.

Мать разрезала первый кусок — как полагалось хозяйке. Зал гудел, как улей — довольный, сытый, размягчённый шампанским и хорошей кухней. А я поглядывал на часы: десять вечера. Время бала.

Оркестр в Мраморном зале заиграл полонез — это был сигнал к началу.

Гости потянулись в танцевальный зал. Всё пространство ожило, наполнилось движением, светом, шелестом платьев и звоном фужеров. Оркестр играл величественную мелодию, как и полагалось для открытия бала.

По протоколу бал должны были открывать хозяева вечера — Василий и Лидия Павловна. Но присутствие великого князя внесло корректировки.

Алексей Николаевич подошёл к матери и протянул руку.

— Лидия Павловна, окажете мне честь?

Мать на мгновение замерла — глаза расширились, щёки вспыхнули. Великий князь приглашал её на первый танец. Её — жену ювелира, бывшую купчиху…

— Почту за величайшую честь, ваше императорское высочество, — она присела в реверансе и приняла его руку.

Одновременно великая княгиня повернулась к Василию.

— Василий Фридрихович?

Отец поклонился и подал руку великой княгине. Две пары вышли в центр зала. Оркестр перешёл от полонеза к вальсу — венскому, лёгкому, кружащему.

Гости впились глазами в эту картину и не смели даже кашлянуть. И теперь уже точно не посмеют обсуждать наш статус.

Когда танец закончился, зал взорвался аплодисментами. Оркестр тут же заиграл следующий вальс, и пары начали выходить на паркет.

Денис подошёл к Лене и протянул руку. Лена с улыбкой приняла приглашение, и они закружились среди других пар.

Граф Ушаков-старший стоял у колонны и наблюдал. Лицо его оставалось каменным, руки были сложены за спиной. Вряд ли он догадывался о чувствах своего сына к моей сестре, но даже танец, кажется, не особо одобрял. Денису придётся приложить много усилий, чтобы выбить из отца согласие…

А вот графиня Ушакова, напротив, улыбалась. Немного лукаво, с хитринкой, как улыбаются женщины, которые давно знают то, что мужчины ещё только начинают понимать.

Я подошёл к Алле, воспользовавшись тем, что её родители беседовали с Долгорукими на другом конце зала.

— Алла Михайловна. Окажете ли вы мне честь?

— С удовольствием, Александр Васильевич.

Мы вышли на паркет. Музыка несла нас, а моя партнёрша танцевала так легко и изящно, что мне было достаточно только чуть направлять её. Казалось, ноги девушки едва касались пола.

Алла была очень близко. Тонкая рука на моём плече,