Заклинатель снега - Эрин Дум

Я поняла это только со временем. У каждой луны есть солнце, от света которого она сияет. И только папа умел меня развеселить и утешить. Мы не были странными – мы были настоящими.

Папа взял мое одиночество за руку, и, казалось, все сразу наладилось, как будто я начала смотреть на мир его глазами.

В конце концов, ну и что, что у меня нет друзей. Со мной папа, а значит, я никогда не почувствую себя одинокой, вот как я думала.

«Смотри сердцем», – всегда говорил он мне, когда я не видела дальше своего носа.

И я… я старалась так смотреть.

Однажды он упал с лестницы.

До этого у него несколько недель болела спина, и из-за головокружения он шагнул мимо ступеньки. Я нашла его в подвале, сгорбившегося, бледного, в холодном поту.

– Потерял равновесие.

Я приняла это объяснение, не увидела, что скрывается за его словами. Я не хотела этого делать, потому что, хоть и нужно смотреть сердцем, но есть вещи, которые мы предпочитаем не замечать.

– Это от недосыпа. Я плохо сплю, – ответил он, когда я спросила, почему он всегда такой уставший.

Папа понимал вещи, которых я не понимала. Он знал то, чего я не знала. У него было живое воображение, он улавливал суть быстрее других.

Несколько дней спустя я узнала новое слово – «аденокарцинома». А потом другие. Онколог разъяснял, рассказывал, излагал, но я не могла усвоить эти термины: терапевтические процедуры, противоопухолевые методы лечения, интенсивные курсы химиотерапии…

Я неотрывно смотрела на медицинское заключение. Пальцы растопырены на коленях, папина рука на моей.

– Все будет хорошо, – прошептал он.

Он никогда не умел мне врать, и тогда у него тоже плохо получилось.

Больница стала моим вторым домом. Я находилась рядом с папой во время цисплатинсодержащей терапии. Пока препарат вводили в его вены, я смотрела на его тело, прижатое к кровати, и надеялась, что это сработает.

Мне разрешали ночевать в папиной палате. Днем я была в школе, «училась», думая лишь о том, чтобы поскорее вернуться в больницу.

После первого курса химиотерапии я надеялась, что худшее уже позади. Напрасно! Всю ночь папу рвало. Пока медсестры хлопотали вокруг него, я видела, как он дрожит, – так я дрожала в детстве, когда плакала у него на руках.

Вскоре его ноги покрылись синяками. Химиотерапия привела к снижению количества тромбоцитов, а значит, к внутренним кровотечениям. Его кожа становилась тоньше и тоньше. Из-за отеков липучки на сандалиях не застегивались. Я водила его на экскурсию по отделению.

Я носила его голос в ушах, куда бы ни шла, и чем упорнее я старалась держаться, тем настойчивей он говорил мне, что нужно быть сильной. «Держись, Айви», – говорил его голос, накладывая на меня швы, чтобы я не распалась на части.

«Будь стойкой», – повторял он мне. Этими словами стучало сердце, и ночь наполняла мои сны белыми цветами в синюшных пятнах. «Все будет хорошо. Обещаю!» – Но силы его покидали, свет в глазах тускнел. Его энергия иссякала, а тело почти высохло.

Приступы боли по ночам вырывали его из плотного искусственного сна: иногда сильное жжение в животе, иногда жуткое давление за грудиной, которое, казалось, давило на тело, чтобы его сломать.

Его рвало снова и снова, его боль была настолько реальной, что я чувствовала ее под своей кожей.

– Как я хочу, чтобы они перестали так на тебя смотреть, – прошипела я однажды вечером.

В тот день папа испытал адскую боль. Живот настолько раздулся, что пришлось воткнуть ему в брюшину огромную иглу и откачать лишнюю жидкость через катетер.

– Мне не нравится, как они смотрят на тебя… Я не могу этого вынести.

Папа улыбнулся, улыбка была одновременно болезненной и милой.

– Может быть, это потому, что я красивый.

Я не смогла пошутить в ответ.

Целыми прядями у него выпадали волосы, когда-то вьющиеся, густые, каштановые. Его шевелюру я узнавала издалека.

Папу так часто рвало, что от желудочного сока горло покрылось волдырями. Иногда он не мог дышать, и я быстрее медсестер откидывала одеяло и переворачивала его на бок, чтобы он не задохнулся.

«Держись!» – повторял его голос у меня в голове и по ночам выкручивал мне ресницы, чтобы веки оставались открытыми. «Будь стойкой!» – приказывал он мне, лишая чувства голода и жажды.

Папа угасал, и я таяла вместе с ним, мой мир тускнел. Ночь выкрикивала приговор, и ужасная боль разрывала мою душу.

– Помнишь, ты говорила, что хочешь навестить Джона? – Его глаза были двумя просветами страдающего неба. – Это хорошая идея… Калифорния тебе понравится.

– Я не хочу туда ехать, – сказала я, и у меня сжалось горло.

Меня огорчали такие разговоры.

– Это хорошее место. – Папа посмотрел на меня с нежностью. – Я там вырос. Я когда-нибудь рассказывал, что мы с Джоном были соседями? В то время он еще жил в пригороде Сан-Диего. Там небо такое голубое, что кажется, будто плывешь в нем. И отовсюду виден океан. Невероятно красиво.

Не нужен мне никакой океан. Не нужно мне то небо.

Мне нужна была наша жизнь, наш бревенчатый дом, солнце в его глазах. Мне хотелось снова услышать звук его шагов и топот наших грубых ботинок на крыльце – одна пара побольше, другая поменьше.

Я хотела видеть, как он ходит, смеется, ест. Я хотела видеть, как он живет. Остальное меня не волновало.

– Мы поедем вместе, – ответила я, – когда ты выздоровеешь.

Папа посмотрел на меня. Но на этот раз… он не улыбнулся, потому что знал: я тоже никогда не умела врать.

– Айви!

Слабое пиканье аппарата. Я уже привыкла к нему.

– Айви, – повторил папа.

Я подняла голову, показывая миру изможденное лицо. Призрак, Привидение – так меня называли в детстве, возможно, я действительно им стала.

– У меня для тебя кое-что есть. – Папа улыбнулся, и это стоило ему огромных усилий. – Смотри.

Он кивнул на фотоальбом, который держал в руках.

– Хочу, чтобы он был у тебя, – сказал папа, когда я присела рядом. – Давно хотел тебе подарить. Открой, посмотри!

На обложке было мое имя. И в этот момент мое сердце рухнуло, потому что я поняла: он дарил мне его на память как воспоминание о нем.

У меня задрожали руки.

– Ты не можешь, – прошептала я. Дрожь усилилась, я сжала пальцы. – Ты не можешь оставить меня одну.

Внезапно отчаяние, которое я все это время сдерживала, взорвалось во мне, как бомба.

Я встала, охваченная чувством отвращения к жизни. Все внутренности,