На фронте затишье - Геннадий Григорьевич Воронин

— Что случилось с машиной? — повторяет вопрос полковник, мельком глянув на Кравчука.

Вытянув шею, старшина напряженно и виновато смотрит туда, где, не подавая признаков жизни, стоит самоходка с задранным кверху стволом. Кажется, что она застыла, оцепенела в растерянности — стрелять или нет?

— Разрешите выяснить, товарищ полковник, — торопливо начинает Кравчук, но не успевает получить ответ.

Тяжело охнув, дергается и опрокидывается земля. Демин, Петров и Усатый проваливаются в окоп. На них летит Кравчук.

«Неужели прямое…» — успеваю подумать, ощущая всем телом, как меня кто-то приподнимает за грудь, за живот, за голову и уже в воздухе разворачивает боком к окопу. Очнувшись, различаю лицо Петрова. Сначала оно двоится, потом задергивается молочной завесой, куда-то уплывает.

…«Изображение» восстанавливается сразу, в одно мгновение. Петров снял шапку и не спеша отряхивает с нее перемешанную со снегом землю. Потом он хлопает ладонями по перепачканным рукавам шинели.

Прижавшись боком к стенке окопа, старшина глядит на капитана тревожным выжидательным взглядом. Его шапка валяется рядом на бруствере. На воротнике и старшинских погонах земля. И лицо у Кравчука тоже землистое. Он выпрямляется, ударяет шапкой по колену и, нахлобучив треух на лоб, снова озабоченно поглядывает на Петрова.

— Вас, кажется, задело, товарищ капитан.

Петров быстро ощупывает грудь, поправляет ремень, трогает руками лицо.

— Нет. Все в норме.

Капитан оглядывается на полковника, потом на меня. Глядит вопросительно, словно спрашивает глазами: «Все в порядке или?..»

— Разрешите пойти к машине, товарищ полковник? — снова спрашивает в наступившей тишине Кравчук.

— Да, да! Немедленно!

Старшина поднимается, и сразу становится слышен предостерегающий свист пуль, пронесшихся рядом. Кравчук перепрыгивает щель, по-бычьи пригибает к груди голову и, слегка наклонившись, бегом устремляется к самоходке. Но пробежать ему удается всего с десяток шагов. Он неожиданно разворачивается боком вперед, ноги его заплетаются одна за другую. Взмахнув руками, старшина неуклюже и неловко падает на спину.

— Дорохов!

Не успеваю разобрать, кто меня окликает. Скорее Петров, потому что нет деминской приставки «товарищ». Но думать об этом некогда. Вскакиваю, в несколько прыжков оказываюсь возле Кравчука. Падаю с ним рядом. Заглядываю ему в лицо. Взгляд у него виноватый. Но на лице ни тени растерянности или испуга.

— В бок ударило… Посмотри…

Побелевшими непослушными губами старшина едва выговаривает слова. Он отнимает руку от левого бока. Вся она красная. Кравчук бессмысленными глазами в упор разглядывает окровавленную ладонь и, словно только сейчас осознав, что с ним произошло, судорожно вздрагивает всем телом.

— Двигаться можешь? Надо назад ползти.

Кравчук поднимает глаза, тоскливо смотрит вперед, на самоходку.

— А машина как же?

— Какая тебе машина! Давай берись за шею…

— Подожди. — Кравчук переворачивается на правый локоть. На боку из-под разорванного сукна шинели торчат рыжие и красные хлопья ваты.

Вот она, его отметина — третья в этой войне. У него уже были ранения — в ногу и в голову.

— Подожди, — повторяет Кравчук. — Дай полежу… Потом сам поползу. Вот увидишь… А ты не приподнимайся. А то и тебя стукнут… Полежи чуток рядом.

Отдохнув, он и в самом деле начинает ползти. Не отнимая от левого бока ладонь, которой зажимает рану, он приподнимает над землей свое гибкое тело и, отталкиваясь ногами и правой рукой, каждый раз делает небольшой рывок вперед. Я пытаюсь поддерживать его, но из этого ничего не выходит. Чувствую, что только мешаю. Упираюсь руками в подошвы его сапог, чтобы они не скользили по обледеневшим кочкам, и ползу вслед за ним по-пластунски, как нас учили в радиошколе.

Когда мы минуем командный пункт, старшину подхватывают на руки прибежавшие от штабной самоходки разведчики. Опасливо пригибаясь, они чуть не бегом направляются к лесу.

А я возвращаюсь на свое место около КП. Атака, видимо, захлебнулась. Ни один танк, ни одна самоходка но поднялись из балки к окопам немцев. Наверное, нарвались на минное поле и сгрудились перед ним, дожидаясь, когда саперы расчистят путь. Там, в мертвой зоне, ждать можно спокойно. Там хоть ближе к противнику, а куда безопаснее, чем здесь, на голой вершине, которую видно за пять километров.

Черт знает, откуда стреляют немцы. Стоит чуть приподняться — и сразу становишься их мишенью. Пули прошивают воздух у самого уха, впиваются в мерзлые отвалы борозд, взбивают на бруствере серые земляные фонтанчики. Но Петров и Демин стоят, высунувшись из окопа по грудь. Полковнику щель мелковата, а пригибаться ему тяжело. Конечно, все это может печально кончиться. И все же его поведение мне нравится. «Глядите, ничего страшного нет», — говорит весь его вид. И оттого становится веселее.

— Товарищ Дорохов, видите эту машину? — не поворачиваясь, спрашивает Демин.

Что за вопрос? Ну конечно вижу. И знаю — самоходка мозолит ему глаза. Она и только она занимает сейчас все его мысли.

— Так точно, вижу, товарищ полковник!

— Сходите и узнайте, что с ней.

— Есть, сходить и узнать! Разрешите идти?

— Идите.

Поднимаюсь в рост. Перешагиваю через бруствер.

«Сходите и узнайте». Легко сказать. Словно речь идет о самом обыденном: «Сходите и узнайте, как здоровье бабушки». «Сходите и узнайте, какое сегодня кино…» Таким же вот тоном произнес полковник свое приказание. А мог сказать и другое: «Иди-ка, милейший, побегай рядом со смертью. Посмотри, понюхай, какая она». Это было бы точнее.

«Идите!..» А я уже не иду, а бегу. Бегу что есть мочи. Я не бегу, а лечу. Вообще я неплохо бегал, когда играл в районной футбольной команде. Но на передовой бегают по-другому. Побежишь, если пули свистят у самого уха, если холодный ветер от них подталкивает тебя в спину, придает твоим ногам необыкновенную легкость и живость.

Бегу, почти физически ощущая на себе взгляды Петрова, Демина и Усатого. Они, конечно же, наблюдают за мной. Смотрят и переговариваются. Наверное, они говорят обо мне…

Бегу… Самоходка по-прежнему не подает никаких признаков жизни. С каждой секундой я все ближе к ней. Но и пули все гуще. Только бы добежать, спрятаться за стальную броню. Она вот, уже рядом. Еще двадцать, пятнадцать, десять прыжков.

— Назад!..

Это кричат из окопа, который я собираюсь перепрыгнуть с разбега. Оттуда кто-то высовывается, машет рукой. Мелькают старшинские погоны.

«Левин! Серега!»

Проваливаюсь в окоп. Сергей хватает меня за плечи своими сильными узловатыми ручищами.

— С ума спятил! Куда под пули?!

На его правом виске расплывчатая ржавая подпалина. В белых Сережкиных волосах она сразу бросается в глаза. Нельзя ее не заметить — огненно-рыжую, с закудрявившимися кончиками белых льняных волос.

— Нельзя дальше — убьют, — уже спокойнее растолковывает Левин. — Ну что