Таривердиев - Анна Михайловна Ветлугина

Тогда московские власти разрешили проводить вечера поэзии в Лужниках, правда, не на Большой арене, а на Малой, где вмещалось всего-то восемь с половиной тысяч человек. Сейчас, в эпоху дорогостоящих лазерных шоу, кажется невероятным, что такую большую толпу могло собрать простое чтение в микрофон поэтических произведений, но тогда люди слишком сильно изголодались по высказыванию, отличающемуся от официальной культуры…

На страницах книги Феликса Медведева «Мой друг – Евгений Евтушенко» есть рассуждение-воспоминания этого самого друга, одного из поэтических лидеров той эпохи:

«– Что нового внесли поэты-шестидесятники в нашу жизнь? – задает вопрос Евгений Евтушенко и сам же на него отвечает:

– Первое – резкая антикультурная направленность. Она была общей для всех нас, несмотря на разницу индивидуальностей. Второе – “детабуизация” всех тем, на которые были наложены писаные или неписаные табу. Третье – отвращение к “барабанному” патриотизму…»

Яркие свежие ростки оттепели прорастали не только в литературе.

В феврале 1957-го состоялся I Всесоюзный съезд художников СССР, после которого запрещенное искусство авангарда 1920-х обрело новую жизнь. Появились моноэкспозиции Казимира Малевича и Павла Филонова, Марка Шагала и Василия Кандинского. Прошли персональные выставки Пабло Пикассо и Фернана Леже, а молодые советские художники, работавшие вне соцреализма, получили возможность выставляться. После десятилетий незыблемого сталинского ампира это выглядело не просто свежо, это казалось почти революцией.

Тогда же громко прозвучали имена бардов – Владимир Высоцкий, Булат Окуджава, многие другие. Они не имели консерваторских дипломов, но их песни мгновенно разлетались по всей стране, минуя официальные каналы, посредством частных магнитофонных записей и просто из уст в уста, как настоящее народное творчество.

В кинематографе тоже зародилась новая волна, известная позднее как советское «поэтическое кино». Одним из ее пионеров стал как раз Михаил Калик с тем самым фильмом «Человек идет за солнцем».

Можно только позавидовать поколению, ворвавшемуся в искусство именно в этот короткий период. Свобода окрыляла и пьянила молодых творцов. «Нас объединяло ощущение, что мы нужны своей изменяющейся стране, что мы нужны нашим сверстникам… <..> Будущее улыбалось нам. Иллюзии молодости никому из нас не давали трезво оценить ситуацию в стране», – пишет Таривердиев о тех временах.

Конечно, старшее поколение, прошедшее войну и лагеря, не могло разделять оптимизма юных, тоже успевших увидеть все это, но в детстве, когда мир воспринимается через особую призму волшебства. Дети ведь не умеют оценивать условия жизни рационально, они только чувствуют любовь, а взрослые пытались ее транслировать, несмотря на все трудности. Поколение родителей шестидесятников тоже носило в себе высокие идеалы. Ровесники Сато Григорьевны когда-то искренне строили справедливое государство и верили в светлое будущее. И они вкладывали свою веру в детей, причем не только в своих, родных. Время войны и первые послевоенные годы полны по-настоящему красивых историй милосердия, когда люди спасали совершенно чужих сирот, давая им не только еду и кров, но и семью.

И конечно, поколение, заставшее революцию, чистки «бывших», раскулачивание и доносы, привыкло к крайней осторожности, рожденных в начале ХХ века очень тревожило и даже пугало наивное свободолюбие «шестидесятников».

Таривердиев вспоминает один характерный разговор со своим педагогом:

«Однажды Арам Ильич звонит мне:

– Приезжай немедленно!

– Вы здоровы? – испугался я, вскочил в машину и помчался к нему.

– Ты знаешь, я сегодня был в Кремле, – возбужденно стал рассказывать он, когда я буквально ворвался в его дом. – Я был там на обеде и сидел рядом с Подгорным (тогдашним председателем Верховного Совета).

– Арам Ильич, вы все перепутали. Это Подгорный сидел рядом с вами.

– Молчи! Ты сумасшедший! Ты диссидент! Тебя когда-нибудь посадят».

В этом диалоге видны базовые различия между двумя поколениями и предчувствие старшего, что оттепель пришла ненадолго. Так и случилось. Уже в конце 1962 года Хрущев разгромит выставку художников-авангардистов в Манеже. Глава государства будет использовать нецензурные выражения и выяснять классовое происхождение авторов абстрактных полотен. Он не сорвет и не растопчет ни одной картины (о чем сообщалось в некоторых западных СМИ), но скандальная выставка студии «Новая реальность» войдет в историю как один из вестников грядущего «похолодания» в СССР.

При этом оно шло вовсе не от возмущенного Хрущева, которого, по слухам, специально «подготовили» к посещению мероприятия, очернив тех самых авангардистов. Просто номенклатура Союза художников не хотела возвышения новых имен. Тем не менее колесо советской истории уже начало поворачиваться в другую сторону.

Интересно, что, перестав быть главою государства, Хрущев снова пришел к участникам злополучной акции с извинениями. Народный художник Российской Федерации, основоположник так называемого сурового стиля Павел Никонов вспоминает:

«Он пошел в Манеж, ребят, которые участвовали в обеих выставках, предупредили. Хрущев опять встретился с теми, кого тогда раскритиковал, и сказал, что не совсем разобрался. Очень интересная была беседа, трогательная. Он отходчивый был, между прочим, мужик».

Скорый конец оттепели был предрешен, впрочем, и во время нее советское общество вовсе не становилось либеральным, конъюнктурщики продолжали получать бонусы за идеологические заказы. А уж после отставки Хрущева все окончательно вернулось в жесткие идеологические рамки. Успешными снова стали те, кто умел подстраиваться и держать нос по ветру. В этом деле у Таривердиева не было никакого таланта. Или, может быть, просто желания? Он с удивительным упорством не вписывался в «нужные» тусовки, всегда оставаясь в стороне от закупочной комиссии Союза композиторов, как и прочих вкусных профессиональных пряников. Не интересовало его и диссидентство, которого так боялся Хачатурян. «Вообще, когда за рубежом наши ругали советскую власть, мне это никогда не нравилось, – пишет Микаэл Леонович. – Почему-то это задевало мою гордость. Как правило, эти люди дома молчали. Да и те, что сегодня зовутся диссидентами, во мне большой симпатии не вызывали. Все это было мне чуждо».

Такая позиция понятна: признав себя диссидентом, человек искусства становился примерно таким же конъюнктурщиком, как и те, кто прославлял Ленина. Просто работал на других заказчиков. А Таривердиев хотел быть свободным, как тот мальчик из фильма Калика, что проснулся рано утром и пошел за солнцем.

Кажется, что при таком подходе художнику неминуемо должны грозить невостребованность и голод. Но нет. Пример Таривердиева показывает, что для жизненного и профессионального успеха совершенно необязательно продаваться или ходить по трупам. Композитор не умел и не хотел интриговать, не искал полезных связей, зато искренне любил общаться с интересными людьми. Его записная книжка хранила имена, которые впоследствии окажутся знаковыми для русской культуры. Знакомился он с этими людьми часто совершенно случайно и неожиданно для себя самого.

Именно так в его жизни появилась легендарная Лиля Брик. Все началось с очередного эксперимента в вокальной музыке. Таривердиева как композитора не устраивали стихи, написанные классическим размером, как он говорил «ровные, закругленные по своему ритму». Ему казалось, что они навязывают ритм