Папа едет на море - Валентина Анатольевна Филиппенко

Папа засмеялся: он обязательно сделает в «Морском» укладку. Прямо перед концертом.

Я бы на это посмотрела! (Напомню, что у моего папы лысина.)

Поезд

Следующие десять дней пронеслись, как чайки над пляжем.

Каждый день я разбирала и снова собирала чемодан, просила маму послушать прогноз погоды на море и показывала подружкам во дворе фотографии пансионата.

Папа много работал.

По вечерам они с мамой прогуливались. Вокруг кружились тополиный пух, густой запах подувядшей сирени и папины мысли. Папа ел эскимо и волновался. «Понимаешь, с тех пор как я стал композитором, я ни разу не был в отпуске. А вдруг я так расслаблюсь, что потеряю форму?» — говорил он.

Мама целовала папу в нос и гладила по руке. «Тебе нужно отдохнуть… И подстричься».

Седьмого июля, в пятницу, мы положили в багажник такси три больших маминых чемодана, взяли в салон мой маленький чемодан и папин саквояж — и помахали рукой окнам квартиры. Папа тревожно прижимал к себе кожаную папку с нотами. В поезде он уселся с ней у окна и наконец успокоился.

Я залезла на верхнюю полку. Мы ехали в отдельном купе, и я могла перепрыгивать с одной полки на другую, словно мартышка с ветки на ветку. Мама ушла за чаем и ужином в вагон-ресторан. Папа закрыл глаза и, подперев голову руками, что-то мурлыкал.

— Ты слышишь? — спросил он.

Я слышала много всего. Но что именно слышал папа?

— Стук колес. Совсем как метроном. Такая простая бесконечная музыка.

«Раз-два-три» — стучали колеса, как будто билось сердце поезда. Папа достал из папки ноты и начал что-то записывать. К стуку добавились шелест бумаги и вздохи композитора.

Дверь открылась, и в купе, обгоняя проводницу и маму, вплыл поднос. Густые кудри пара вились над стаканами чая в гордых подстаканниках. Подмигивала хрусталем вазочка с тушеными баклажанами. Дышала теплом большая тарелка риса для папы. Свежо вздыхали нарезанные огурцы и помидоры. Тонко намекало о себе печенье с апельсиновым джемом и шоколадом.

Но мне совсем не хотелось есть. Я улеглась на своей полке с книгой и очень быстро уснула. А когда проснулась, за окном было уже зеленоватое утреннее небо. Рядом с поездом, искрясь, бежало море.

Балкон

Пансионат «Морской» встретил нас красными дорожками и запахом кофе и пирожных. На холодных мраморных ступенях разлегся лабрадор цвета пломбира. Он пускал слюни — старенький был, наверное. Но при виде папы пес сел, вытянулся в струнку и приветственно гавкнул, будто признав в нем знаменитого музыканта. Папа кивнул в ответ, оставив у входа наш багаж.

Синяя, как море, бархатная стойка сияла от улыбки администратора. Он замахал нам рукой: «Аркадий! Дорогой Аркадий! Мы вас ждали!»

Чемоданы исчезли вместе с носильщиком и его высокой тележкой, похожей на золотую клетку. Паспорта распахнули страницы, сообщая о папе с мамой все, что требовалось. А я смотрела на море. Оно было совсем рядом, за колоннами крыльца, набережной и пляжем, и махало мне прямо как администратор. Нужно срочно искупаться!

Я шепнула маме, что ужас как хочу на пляж. «И я», — тоже шепотом ответила она. Еще бы, у нее в чемодане лежало шесть купальников!

Наш номер с видом на море был на третьем этаже. Он будто дразнился, показывая всем снаружи полукруглый балкон-язык. Кроме спальни родителей, там оказалась отдельная комната для меня. Совсем не детская, уютная, с голубыми обоями и шуршащими тяжелыми шторами. А еще — гостиная с тем самым балконом.

Мама принялась раскладывать вещи. Я переоделась в купальник и намазалась солнцезащитным кремом. А папа исчез.

На столе лежала записка, написанная нервным почерком:

«Ушел искать инструмент.

До встречи на ужине».

Просто прелесть

Вы замечали, что на море солнце садится раньше, чем в городе? В первый вечер нашего путешествия мы с мамой лежали у воды дольше всех: еще совсем белые и очень счастливые. «Как оладушки, которым надо поджариться», — сказала мама. Я вертелась с бока на бок, чтобы подрумяниться со всех сторон. И между делом бегала поплавать в море.

Ветра почти не было. Но лучи солнца падали под углом, как в тетради в косую линейку. Так что под водой мне удалось разглядеть только очертания мохнатых от водорослей камней, медузу и пару рыбок, блеснувших серебристыми спинками. Но они спасли этот морской день!

Галька на берегу еще совсем горячо кусала за пятки, когда в столовой начали стучать ножами и кастрюлями. Готовили ужин. Мы с мамой, а с нами за компанию головокружительный голод перебрались поближе к пансионату.

На балконе появился папа и замахал нам стопкой нотных листов. Похоже, он решил выбросить белый флаг и сдаться голоду и отпуску. На нем были короткие брюки и легкая рубашка. Он сиял так, что гуляющие на набережной подняли головы и заулыбались. А одна пухлая тетенька, в платье в горох и со взбитой, как молочный коктейль, прической, зачем-то помахала папе в ответ.

Я чуть не засмеялась, но мама строго посмотрела на меня и кивнула ей. Тетенька заметила это и поспешила нам навстречу, цокая каблуками по брусчатке.

— Какая прелесть, что вы приехали в «Морской»! Аркадий — настоящий талант. А вы просто прелесть! — затараторила она.

Я снова хотела засмеяться, но посмотрела на маму и только улыбнулась. Она поправляла влажные волосы, завитые ветром и морской водой. И если у тетеньки на голове взбили молочный коктейль, то у мамы — красиво выложили гречневую лапшу. (Ничего себе я проголодалась.)

— Простите, я не представилась! Лариса! Лариса Ауэрбах!

— Алла. Люда, — ответили мы с мамой.

— Вы же знаете, что в пансионате есть прелестный салон красоты? — продолжила горохово-молочная тетенька. — Приходите, мы будем вам очень рады. Сделаем стрижку, укладку или питательную маску. Или маникюр. Аркадию, вам… — она заговорщицки глянула на маму, — и вам, — (на меня). — Вы такая прелесть!

Какая же эта Лариса сладкая. Пожалуй, сегодня обойдусь без десерта.

В лифте мама рассматривала себя в зеркале, снова поправляла волосы и мечтательно вздыхала.

— Завтра же зайду в парикмахерскую.

В зеркале, будто на киноэкране, проплыла фотография с космическим аппаратом, поедающим головы женщин и завивающим волосы, — ее нам прислали в