Бетховен. Биографический этюд - Василий Давидович Корганов

Простите, действуйте энергично и быстро, делайте все возможное, с такими людьми честному человеку остается действовать лишь силою.

Второпях с глубоким почтением Бетховен.

Милостивый государь!

Письмо мое столь пространно потому, что я не хочу, чтобы вы заблуждались во мнении обо мне. Что же касается до дальнейшего воспитания, то я готов с радостью принять все меры в настоящем, которое является источником будущего. Если же племянника моего следует перевоспитать, то я первый, не только на словах, но и на деле, постараюсь это исполнить. Я взялся быть опекуном не из личных интересов, а желая воспитать в племяннике славного представителя нашего рода. Не племянник мне нужен, а я ему. Что можно сказать о личности, которая, будучи о себе высокого мнения, злословит и клевещет на других, и проникнута этим до мозга костей!!!.. Я мог бы считать себя обиженным, но правый умеет страдать невинно, ничуть не уклоняясь от истины. В этом смысле я преодолею все испытания, и ничто меня не поколеблет. Велика будет ответственность того, кто вздумает взять от меня племянника. Из этого могли бы произойти последствия, опасные для племянника моего в нравственном и даже в политическом отношении. Предоставляю вашему усмотрению все, что может быть для него полезно; за меня же говорит все то, что сделано мною в его, а не в моих собственных интересах.

С почтением преданный вам Бетховен.

Я очень занят и притом не совсем здоров, а потому надеюсь на снисхождение к почерку.

Советнику и.-к. апелляционного суда Карлу Винтеру.

Вена, 6 марта 1820 г. Милостивый государь!

Имею честь сообщить вам, что я составил памятную записку, с материалами относительно г-жи в. Бетховен, магистрата, моего племянника, себя и т. п.; пришлю вам ее через несколько дней. Я считал своей обязанностью и в своих собственных интересах изложить доказательства лживости этой бесконечной клеветы; обнаружить интриги г-жи в. Б. против меня и во вред ее собственному сыну, пролить должный свет на поведение магистр.

Вы усмотрите, м. г., из этих сведений о М., что он всегда действовал незаконно, что он оттолкнул от меня племянника и его мать, что он основывается на вымыслах, направленных против меня и высказанных племянником по наущению своей матери. Вы найдете также среди этих материалов документ, удостоверяющий неустойчивость и пристрастие в действиях М.; противоречие в его распоряжениях видно из назначения г-жи в. Б. опекуншей; найдете также доказательство тому, что после того, как Тушер, которого я сам выбрал опекуном, сложил с себя это звание, М. вновь признал меня опекуном, между прочим, предложив мне выбрать нового опекуна; я никак не мог с этим согласиться, так как в то время, как я не состоял опекуном, племянник терпел много лишений. Его довели до того, что, несмотря на свое прилежание, он плохо выдержал экзамен и должен был еще целый год просидеть в той же школе, новая неудача, новый ущерб и притом неисправимый; тогда же он изливался кровью и, не будь меня, быть может, лишился бы жизни. Во всем этом нельзя винить г-на фон Тушера, потому что высший опекунский совет слишком слабо поддерживал его, потому он не мог действовать с должной энергией, с какою могу приступить к делу, например, я, как дядя, опекун и заведующий расходами.

Из этих кратких объяснений М. Г. вы усмотрите, что доводам М. нельзя придавать большой веры. Вообще можно себе представить, какую поддержку нашла себе в М. г-жа в. Б., будучи прямо назначена опекуншей, хотя это не согласовалось с требованиями Св. Зак., каковые лишают ее этого права. Отсюда понятно, что я должен просить выслушать, если понадобится, меня и моего племянника, относительно взводимых на меня обвинений. Если мне откажут в опекунстве над племянником, то это будет даже неестественно, потому что во всех отношениях в ущерб племяннику, не говоря уже о том, что подобный факт вызвал бы порицание всего общества. Подумайте только: более пяти лет я всеми силами заботился о своем племяннике; 2 года я сам платил за него в пансион, и только впоследствии явилось пособие не более 450 фл. в. в. в год, при курсе в 250. Почти 14 месяцев я не получаю ничего из этих денег и все же щедро плачу за своего племянника, о чем свидетельствуют прилагаемые счета. Если мне не разрешат опекунства с одним соопекуном, я принужден буду оставить племянника на произвол судьбы. И как бы не было мне это больно, буду считать себя лишенным права принимать в нем участие. Если же меня вновь назначат опекуном, совместно с весьма полезным соопекуном, то буду заботиться самым бескорыстным образом и приму на себя, как было до сих пор, все расходы. Ведь я уже позаботился о нем, даже на случай моей смерти, с этой целью сделан вклад в 4000 фл. к. м., в австр. национальном банке, каковой завещан ему. Я могу быть ему полезным также своими связями, а мои отношения к е. и. в. архиепископу Ольмюцскому позволяют надеяться на нечто такое, что не лишено пользы для моего племянника.

Итак, я вновь поручаю вам, м. г., судьбу моего племянника, доверяюсь человеку с умом и сердцем, и питаю большие надежды, потому что не могу допустить, чтобы в каком-нибудь высшем учреждении одобрили и признали правильными действия М. по отношению ко мне, оказавшему столько добра своему покойному брату, заботящемуся о своем племяннике и содержащему его более 5 лет. М. Г., с глубочайшим почтением преданнейший слуга ваш Людвиг ван Бетховен.

Многочисленные занятия мои да будут служить пред вами, М. Г., оправданием в небрежности письма.

Г-ну фон Тушеру.

Любезный Т.! Так как у меня есть уже Гете, то прошу вас передать этот том (он в связи с тем, который вы от меня получили) вашей милой жене в знак дружеской памяти от меня. Я увижусь с вами сегодня же до половины 10-го, не забудьте о Шмерлинге, так как в этом случае вы можете подействовать своими сведениями.

Ваш друг Бетховен.

В числе свидетелей матери Карла, призванных ей в деле против композитора, был поп, о котором Бетховен не раз писал г– же Штрейхер, а в разговорной тетради (в начале 1820 года), вероятно в ответ на вопрос своего адвоката, записал: «не лучше ли устранить медлингского пастора или же объявить его публично лгуном». Несколько заметок в дневнике композитора также касаются злосчастного процесса и внесены под его удручающим впечатлением; так, в 1818 году он пишет:

«Дом не продается, ибо на нем запрещение, я