На языке врага: стихи о войне и мире - Александр Михайлович Кабанов

и стихи говорят у тебя ничего,

только это – война или водка?

Это всё – отвечаю. Последнее всё,

а стаканчики сами найдутся.

«Жизнь моя, если ты и вправду – моя…»

Жизнь моя, если ты и вправду – моя,

если я – не в тягость тебе, откуда —

сей зубовный скрежет и рваные в кровь края,

будто кто-то прогрыз дыру в сердцевине чуда:

и в нее, шевеля крысиным хвостом,

проникает вечерний свет и приносит сырость

корабельных трюмов, горящую весть о том,

что не я – у тебя, а ты – у меня случилась.

Из одной бутылки сделаешь два глотка:

первый – чтоб позабыть все имена и лица,

за упокой своей памяти, от макушки и до лобка,

а второй – чтобы просто опохмелиться.

Рождество, марсианский полдень, еже писах, писах,

обрастая шерстью, на кухне мычишь крамолы,

постучится мысль, как чужая жена в слезах,

приоткроешь дверь, а это – твой сын из школы.

Побег в брюгге

Я назначу высокую цену – ликвидировать небытие,

и железные когти надену, чтоб взобраться на небо твое,

покачнется звезда с похмелюги, а вокруг – опустевший кандей:

мы сбежим на свидание в Брюгге – в город киллеров и лебедей.

Там приезжих не ловят на слове, как форель на мускатный орех,

помнишь, Колина Фаррелла брови – вот такие там брови у всех,

и уставший от старости житель, навсегда отошедший от дел —

перед сном протирает глушитель и в оптический смотрит прицел:

это в каменных стойлах каналы – маслянистую пленку жуют,

здесь убийцы-профессионалы не работают – просто живут,

это плачет над куколкой вуду – безымянный стрелок из Читы,

жаль, что лебеди гадят повсюду, от избытка своей красоты,

вот – неоновый свет убывает, мы похожи на пару минут:

говорят, что любовь – убивает, я недавно проверил – не врут,

а когда мы вернемся из Брюгге, навсегда, в приднепровскую сыть,

я куплю тебе платье и брюки, будешь платье и брюки носить.

«Ты обнимешь меня облепиховыми руками…»

Ты обнимешь меня облепиховыми руками

и обхватишь ногами из молочая,

будем жить вот так – не отклеиваясь веками,

непрерывно трахаясь и кончая.

Заходя в музеи, вигвамы, общаясь со стариками,

нежную привязанность излучая,

будем жить вот так – не отклеиваясь стихами,

непрерывно трахаясь и кончая.

«Если бы я любил свое тело…»

Если бы я любил свое тело,

черное тело, украшенное резьбой,

и мне бы шептали Андерсон и Памела:

«Саша, Саша, что ты сделал с собой?»

На плечах – подорожник,

под сердцем – взошла омела,

не смолкает вереск в подмышечных сорняках,

ох, если бы я любил свое тело,

кто бы носил его на руках-руках?

Кто погрузил бы его в ковчег Арарата,

тело извилистое, с накипью снов,

как змеевик самогонного аппарата

или основа основа основ основ.

«Я принимаю плацебо молитвы…»

Я принимаю плацебо молитвы,

рабиндранатовый привкус кагора,

вот и грибные посыпались бритвы —

ищут, недавно открытое, горло.

Я выезжаю в седане двухдверном

и с откидным получается верхом,

располагая характером скверным,

что и понятно по нынешним меркам.

Нам напевают пернатые тушки

карвер шансона из Зиты и Гиты,

и безопасности злые подушки —

перьями ангелов плотно набиты.

Пальчики пахнут Сикстинской капеллой,

свежим порезом, судьбою заразной:

в белой машине, воистину белой,

неотличимой от черной и красной.

«Я выжил из ума, я – выживший, в итоге…»

Я выжил из ума, я – выживший, в итоге,

скажу тебе: «Изюм» и ты – раздвинешь ноги,

скажу: «Забудь язык и выучи шиповник,

покуда я в тебе – ребенок и любовник…»

На птичьей высоте в какой-нибудь глубинке

любую божью тварь рожают по старинке:

читают «Отче наш» и что-нибудь из Лорки

и крестят, через год, в портвейне «Три семерки».

Вот так и я, аскет и брошенный мужчина

вернусь на этот свет из твоего кувшина:

в резиновом пальто, с веревкой от Версачи

и розою в зубах – коньячной, не иначе.

«Вот была бы у меня фамилия – Соединенных…»

Вот была бы у меня фамилия – Соединенных,

Александр Михайлович Соединенных,

это лучше, чем Александр Михайлович Зловонных,

но, похуже, чем Мамин-Сибиряк-Влюбленных.

Вот вам пару образов, пару сравнений, парус метафор,

чтобы вы считали это дерьмо – стихами:

злые кубики камфоры, корень в квадрате амфор,

геи рождаются с первыми петухами.

Пусть отныне кличут меня Александр Кабанов,

а когда-то я был собран в одном букете:

соединенных цветов: Нагасак Хиросимович Икебанов,

лишь святая Мария звала меня – Ебукентий.

«Вы господин Лимонов?..»

Вы господин Лимонов?

спросил меня

пожилой негр

у входа

в «Билингву»

опрятно одетый

ровное дыхание

беглеца

вдоль набережной

жизни

макияж.

Нет я не Лимонов

ответил ему

и закурил

электронную

сигарету

Нет я не Лимонов

он вождь

а я консерватор

он дышит

воздухом свободы

а я никотином

он пьет бордо

а я просто

алкоголик

у меня нет

ничего

а у Лимонова