Семь смертей чёрного демона - Ольга Морох

в чужих руках, как стучали двери, а потом крики и конский топот. В своем укрытии я дождался заката, терпеливо пережидая укусы поднявшейся мошкары. После того, как солнце в последний раз мелькнуло за деревьями и земля задышала вечерней влагой, вышел к дому. Старик встретил нас с улыбкой.

— Куда ж делись-то? Зачем ушли?

Я пожал плечами. Из дома доносились одуряющие ароматы готовящейся еды. Голодное нутро отозвалось утробным рокотом.

— А я –то гостей быстро проводил, — продолжил дед. — Как в хлеву-то смотреть стали, так и проводил. Бур там их встретил. Уж больно не любит он, когда чужие приходят. Портки-то всяко пробил Юстиниару ихнему….

И дальше рассказывал, как своенравный козел гонял пришлых по хлеву. Как они быстро засобирались да и уехали. Потом, после трапезы, состоялся разговор. Старик поначалу молчал, сидя за крепким дубовым столом, долгое время после того, как убрали и помыли посуду. Я молчал тоже, потому как после длительной прогулки и сытного ужина клонило в сон. Втайне я надеялся лечь вскорости, потому как сильно устал за день. Тягостное молчание предвещало серьезный разговор, потому сидел пока, опершись о стену, сонно моргая и сдерживая зевоту.

— Они думают, я не знаю, — вдруг сказал старик. — Думают, раз живу здесь в лесу, так и не ведаю, что снаружи творится. Думают, я не знаю, какая кончина была у Фломеля. Знаю, видел. Сам видел. На площади. Видел….

Старик всхлипнул.

— Беспутный сынок у меня, Путник. Без головы. А свято место, сам знаешь…. Своей нету, так чужая за тебя подумает. Так и с Фломкой…. Как в Вал уехал, так и пропал… Связался там с демоновыми прихвостнями… Поверил в басни их, решил, дурак, спасти себя. А, выходит, погубил….

Снова тишина.

— Видел я все… После суда, после признания. Все видел. Чего делали, чего творили. А вокруг бесноватые, кричат, требуют. Крови им… Подумал я, будет вам кровь, убогие. Хотите? Берите…

Дед усмехнулся.

— Поднял из земли леших. Позвал их, они и пошли. Было крови… сколько хотели… много. Одолели, пожгли моих леших. Я не в обиде. Ко мне приходили, да только дорога-то заговоренная, сколь хошь крутиться можно, а не дойти, коль не захочу. — Старик снова хихикнул.

— Но уж в деревню-то всяко ходишь, — сказал я только лишь затем, чтобы поддержать разговор, сдерживая зевоту. — Неужели никто тебя к ответу не призвал.

— Нет, — старик усмехнулся. — Не призвал. Откуда бы им знать, овцам приблудным, чья воля подняла чудищ из болот.

— Откуда ж знаешь, что в деревне было? Может и не было ничего, у окраины пожгли… — я поскреб отросшую бороду. Побриться бы, постричься, похож, поди на лешего, да куда там. Может, наоборот, так не узнают его и проскочить легче будет. — Может, зря силы потратил.

— Нет, не зря. Это я тоже видел. Драли мои красавцы их, точно щепу, — дед рассмеялся.

Я чуть улыбнулся.

— Не боишься рассказывать?..

— Нет. Не боюсь. Ты тож не без греха, раз в кустах от рыцарей хоронишься. Так ведь? Может, ты и есть тот убивец кровожадный…

— Так… — Я сонно потянулся. — Все так, дед Кехай. Может, я и есть…

— Знаю, что так. Я тебе теперь могу все, что угодно сказать, даже признаться, что душу продал. Ты с собой мою тайну унесешь…

— Отчего бы это? … — я зевнул в кулак. Тяжело навалилась усталость, руки не поднять. Не оправился еще. Плохо.

— Рядом со своей схоронишь. Вот отчего.

— Верно, — я усмехнулся. — Верно.

Старик отодвинул лавку, встал, прошел куда-то в угол. Загремела крышка сундука. После дед вернулся к столу. Вложил в руки мне круглый, гладкий на ощупь камень.

— Вот так и видел.

Я с замиранием сердца моргнул, потер глаза. Словно, как раньше, они начали мне служить. Сидит перед о мной невысокий старичок. Волос и борода давно уже поседели. Горб на спине, глаза утонули в морщинах, но горят живым блеском, точно угли, при свете лучины. А по другую сторону стола другой человек сидит. Худой, волосы и борода отросли и торчат в стороны, соль с перцем. От неожиданности выронил булыжник, и снова погрузился во тьму.

— Что это? — Спросил, сдерживая подступившее к горлу сердце.

— Это? Ведьмино око. Неужто не знаешь? Через него смотрю, что в мире творится.

Я в замешательстве отодвинулся от стола. Вот оно. То, что нужно. Ты знал?

«Знал. Говорю потому, отдай старика. Возьмешь стекляшку себе».

Я встал в волнении, повернул прочь от стола, задел ногой, опрокинул стоящую у стены бадейку.

«Так хочешь прожить жизнь?»

Нет.

«Отдай старика».

Я сделал два шага, встал, сдерживая дрожь в руках и коленях.

— Что, мятежно тебе? — С хитрецой спросил дед. — Знаю, что хочешь его. Каждый бы хотел на твоем-то месте.

— Что хочешь за него? — Хрипло спросил я.

— А что есть-то у тебя? Ни вещей нету, ни вон даже одежи своей, — старик захихикал. Я потер лицо руками. Прав дед. Ничего у меня нету кроме собственной жизни, мне уже не принадлежащей.

— Сядь, мил человек, не мечись, не отдам все одно. Хоть за тыщу.

Я ступил к столу.

— Отчего?

— Хороша вещица. Не найти другой такой.

Я сел на свое место. Почувствовал вдруг, как вымотался за день. Внутри поднялась и утихла дрожь.

— Да…хороша. Спать я пойду, дед Кехай.

— Иди, — согласился старик, сгребая со стола свое сокровище.

— А зачем ты показал мне его? — Спросил я с внезапной злобой. — Зачем душу растревожил?

Я встал, сделал шаг на звук дедовых шагов.

— Что мне теперь?

Старик помолчал.

— Теперь? Спать иди. Поздно уж.

Я развернулся по памяти, три шага до двери, распахнул, вышел в холодную полночь. В злобе начал мерить шагами передний двор.

«Отдай деда».

Замолчи. Все молчите.

«Он дразнить тебя станет».

А что, убить деда, да и камешек вынуть. Все одно, что зрение вернуть себе. И ходить по свету с булыжником в руке. Этак, пожалуй, много не навоюешь. Интересно, а на шее, можно его держать? А в суме? Нет, ведьмин глаз надобно кожей чувствовать, коль хочешь видеть от себя, иначе не сработает. Иль связь с ним иметь через второй камень.

— Проклятье! — Я пнул землю под ногой.

«Отдай деда. Я помогу найти