Том 1. Стихотворения. Поэмы - Константин Михайлович Симонов

Решил махорки попросить.

Но у соседа нет махорки,

Лишь в мыслях можно дым пускать

И фалангистов на все корки

С Грабовским заодно ругать.

6

Сны о Мадриде над тюрьмою

Тревожно к западу плывут.

Душа болит? Крепись душою!

Салют, Испания! Салют!

Весь день с Грабовским он воюет,

Но лишь отворит двери сон –

С Интербригадой марширует

Дорогою к Мадриду он.

Но почему вдруг, словно связан,

Нельзя рукою шевельнуть?

Огромный марокканец сразу

Сжал горло и налег на грудь…

Очнулся весь в поту, усталый,

В ушах еще орудий гром,

А за окном уж засвистала

Тюрьма своим беззубым ртом,

Поднялся с койки: что за пятна?

Шатнувшись, плюнул, поднял бровь,

Еще раз плюнул – снова кровь.

И больше не смотрел. Понятно.

7

Ломая о решетки крылья,

День все горел и не сгорал;

Горшок с похлебкой остывал,

Есть не хотелось – от бессилья.

Взял книгу – буквы в ней горели.

Листы пылали, как костер.

Рукою дотянувшись еле,

Он пересохший рот обтер.

Кувшин в углу как будто рядом,

Но, смерив пять шагов пути

Пылающим от жажды взглядом,

Он трезво понял – не дойти.

Поднялся. Ухо уловило

Знакомый стук, – припал к стене:

То пулеметы слышно было,

То крик «Камрадос!» в тишине.

«Нет, не могу, пока прилягу,

Пусть жар к утру перегорит.

Малага ты, моя Малага,

Высокий мой, родной Мадрид!

Долрес, слушай, поскорее

Скажи им – ни на шаг назад!

Я встану, я еще успею

К атаке всех Интербригад!»

8

В бреду поднялся до рассвета

И так стучал, в огне горя,

Что за тремя стенами где-то

Стук поднял с нар секретаря.

Слез на пол секретарь усталый

И нехотя к стене приник,

Но эхо складывать вдруг стало

Из мертвых букв пылавший крик:

«И ждать… не в силах… Там сраженье,

Там без меня… мой взвод стоит…

Дай, секретарь, мне открепленье,

Пусти… меня… на фронт… в Мадрид».

«Наверно, парень шутит с нами, –

Подумал секретарь. – Пускай», –

И, улыбнувшись под усами, –

«Согласен! – стукнул. – Поезжай!»

Не понял, секретарь, не понял,

О чем твой коммунист просил,

Когда пылающей ладонью

Он, умирая, в стену бил.

Не сможешь завтра ты без боли

Узнать, как недогадлив был,

И вспомнить, что ему позволил,

Куда его ты отпустил…

9

День занялся сырой, острожный,

Как каждый день, свистел свисток,

Впервые на поверку можно

Ему не вскакивать с досок.

В конторе принесенных мамой

Уже не взвесят сухарей,

И врач не проскрипит упрямо:

– Здоров как бык, вставай живей!

Сломались перед сердца силой

Решеток сталь и стен бетон,

Сквозь них из камеры постылой

В Мадрид ушел сражаться он.

Мамуся, родна мати, мама!

Сто раз оплачь, но не забудь

Фигурку хлопца, что упрямо

Ушел из хаты в этот путь.

Ушел, тебе оставив слезы,

Ушел, чтоб не вернуться к нам

Ни к Белоруссии березам,

Ни к тихим матери рукам.

На нарах, грязных и холодных,

Лежит он телом, где упал,

А сердцем на ветру походном

Пылает с пиренейских скал!

Эдуардас Межелайтис (с литовского)

Голубоглазая скала

1

Дом в стороне стоит в тени деревьев и веков. Нейлоновый спектакль сюда еще не вторгся. Со старых стен, из старых рам дубовых струятся настоящие ручьи, и настоящие дороги выбегают из настоящих желтых и зеленых полей, и, распирая рамы, вылезают плечистые американские деревья. А книги, как ученики, опаздывая в школу, бегут, бегут по длинной книжной полке… А в стене не торопясь горит очаг, зажженный в прошлом веке. И отблески огня, как маленькие рыжие собачки, то бегают по черным кирпичам, то к старому хозяину прижмутся и лижут ноги. Вот и все.

2

Он подает, как высохшую ветвь, свою большую морщинистую руку. Она чуть-чуть дрожит, но в этой дрожи – не старость, а усталость от работы. Да, небоскребы задавили «Листья травы» и грубо встали между деревьями и солнцем, между птицами и солнцем. Да, там, на этом стоэтажном камне, не свить гнезда, не высидеть птенцов. И ветру не под силу втащить на эти крыши семена трав и деревьев. Но поэт и в этих черных городских потемках своим морщинистым и чутким ухом слышит и песню птицы, и шуршанье ростка, сверлящего листочком землю, и голос снежной вьюги, далекий, дикий, не обработанный ни в чьем оркестре.

Его глаза сквозь частокол скребущих небо зданий видят, то здесь, то там, полоску голубого сада с несорванными яблоками звезд. И он, когда захочет, ходит сам по голубому собственному саду.

3

Смотрю ему в лицо и вижу скалу, всю в трещинах. Горит очаг. И отсветы его косым вечерним солнцем освещают скалу над морем, трещины в скале. Из трещин смотрят добрые, простые, голубые глаза – два голубых цветка в расщелинах седого камня. На камне – два густых колючих завьюженных метелью куста бровей, а из-под них видны две проруби во льду, две голубые, в которых купаются, друг другу не мешая, вечернее сегодняшнее солнце и молодость, минувшая давно. Два голубых наивных детских глаза, глухой и сильный голос – Роберт Фрост.

4

– Я в молодости девушку любил, – как детям сказку начинает он, – мы встретились под яблоней весной. И я ее поцеловал. Но птица, сидевшая на яблоне, сказала: «Роберт! Что ты творишь, чем ты вознаградишь ее за сладость поцелуя? Раз больше