Живое Серебро - Anne Dar

Резко вынув ликторский нож из украшенных драгоценными самоцветами ножен, висящих на поясе приговорённого, я с такой силой всадила лезвие по самую рукоять в его живот, что едва не врезалась внутрь него собственной рукой.

– Скажи, каково умирать от руки ребёнка, которого от тебя зачала и выносила изнасилованная тобой женщина, в живот которой ты вонзил нож?

Он ничего мне не ответил. Глядя мне в глаза своими огромными голубыми глазами – почти такими же, какими когда-то были мои! – он задохнулся недостающим глотком воздуха, завалился назад и, врезавшись спиной в стену, резко соскользнул по ней вниз, оставляя на выцветших зелёных обоях густой кровавый след… Я холодно смотрела на него сверху вниз, когда он умирал, судорожно бегая излучающим агонию взглядом по рукам, только что приговорившим его к смерти. Дети не должны так поступать со своими родителями. Но и родитель не должен убивать второго родителя своего ребёнка, сестёр своего ребёнка, отчима своего ребёнка, друзей своего ребёнка, и пытаться убить самого своего ребёнка… Он не прав. Я не такая же, как он. Я могу быть хуже него и лучше него, но такой же – нет. Пусть на досуге обдумает и обсудит эту мысль с отцом Ивэнджелин Эгертар.

Глава 58

Меньше чем через десять минут я уже была на другом конце Кантона-J и тихо, чтобы не напугать владельца знакомого мне дома, стучала кулаком в дверь, которая отворилась уже спустя семь ударов.

– Прежде ты открывал быстрее, – с порога произнесла я и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь перекошенного дома.

Я пришла к тому самому Тиарнаку, в подвале которого в ночь бунта я, Берд, Арден, Арлен, Гея и ещё двенадцать контрабандистов распивали пиво. Это было за сутки до того, как всё моё окружение выкосили со зверской безжалостностью.

Обернувшись и увидев, как владелец дома поспешно закрыл за моей спиной дверь, моё сердце ёкнуло – Тиарнак был не из молодых, но ведь с момента нашей последней встречи прошло не десятилетие, чтобы он так заметно постарел! Отчего можно так быстро состариться?

– Кто ты такая? – обдав меня взглядом, говорящим больше, чем его голос, Тиарнак взял в руку масляную лампу и осветил им моё лицо.

– Не узнаёшь? – с досадой поинтересовалась я: я понимала, что изменилась до неузнаваемости, но мне хотелось быть узнанной тем, кто знал не только меня, но всю мою семью и всех моих друзей, которых больше нет – так я смогла бы почувствовать связь с прошлым, растворившимся дымкой, которая продолжала страшно быстро истончаться…

– Дементра?! Дементра Катохирис?! – словно не веря собственному предположению, с откровенным шоком выпалил старик. – Ты ли это?!

– Я…

Он так резко обнял меня, что из моих глаз едва не выдавилась слеза. Мы, конечно, дружили, но никогда не обнимались, а здесь он остался чуть ли не единственным, кто помнит не только меня, но и моих канувших в Лету родных, и вдруг объятия – как объятия с теми, кого больше нет…

– Проходи! Проходи скорее… – старик подпихнул меня в дальний угол тесной комнаты, ближе к письменному столу, на который сразу же поставил свою лампу. – Стой здесь!

Он отлучился буквально на минуту – своим чутким слухом я слышала, как он поспешно возится на кухне… Старик вернулся с одной большущей деревянной пинтой пива, от аромата которого в моём рту сразу же проступила слюна, а глаза чуть снова не заслезились – вкус навсегда минувшего прошлого!

Я без раздумий приняла подношение и с жадностью опрокинула в себя всю порцию одним махом! В последний раз, когда я удостаивалась чести употреблять эту горечь, я обещала себе, что больше ни капли пива производства Тиарнака не возьму в рот: какой же глупой я была! Это горькое пиво – лучшее, что я когда-либо пила!

Как только я отставила опустевшую кружку на стол, старик, с жадностью наблюдающий за каждым моим движением, заговорил:

– Девочка, что с тобой случилось?! Когда ты пропала без вести, все думали, что ты разделила судьбу Берда, Ардена, Арлена, Геи и всей своей семьи! Ты не представляешь, как все мы горевали о Берде, о каждом из убитых той ужасной ночью! Многие утверждали, будто ты присутствовала на Церемонии Отсеивания и назвалась тэйсинтаем, но некоторые говорили и обратное – будто то была не ты и будто твоё тело лежало на кремационной телеге рядом с телом Берда. Но посмотри на себя, ты ведь сама на себя теперь не похожа, как так?!

К моему горлу подступил ком:

– Распространи новость: жители Кантона-J не должны идти в тэйсинтаи. Это прямой путь к обрыванию жизни, чистое самоубийство.

– Но ты ведь жива.

– Я выжила только благодаря чуду. Лучше спроси, что стало со всеми остальными тэйсинтаями и пятикроваками. Из ста пятидесяти человек, собранных по всем Кантонам, выжило всего четверо.

– Стейнмунн?

– Стейнмунна больше нет… – я судорожно сглотнула резко подступивший к горлу ком боли, и старик сразу же похлопал меня по плечу.

– Я передам… Я позабочусь, чтобы по Кантону распространился слух, обещаю…

– Скажи, как дела в J?

– Дела совсем плохо, девочка. Контрабандистов больше нет. Моран жестоко изничтожил нашу братию – после потери Берда из наших выжили единицы. Собственное производство пива теперь тоже под запретом, – он коснулся пальцами опустевшей кружки, из которой только что пила я. – Один бочонок для себя можно делать, но за большее – казнь через повешение.

– Как твой брат, как Тирон?

Тирон – тот самый контрабандист, на родах жены которого я с Бердом присутствовали, чем и спаслись от ночного конвоя ликторов, тот самый контрабандист, лавку которого разграбили во время бунта, и ради которого мы с Бердом согласились на нашу последнюю вылазку.

– Жив и то хорошо, – покачал головой старик. – Я-то совсем обнищал, скоро есть совсем нечего будет, а у него ситуация и того хуже: пятеро мальчишек по лавкам, скоро проедят всё, так что к зиме Тирону наверняка придется отправиться горбатиться в шахты, а его жена уж подумывает устроиться прачкой.

– Ведь мы со Стейнмунном оставляли ему серебро, в ночь перед Церемонией Отсеивания.

– Мы так и подумали, что Стейнмунн приложил к этому дару руку… Тиарнак хотел восстановить разбитую лавку, но Талбот Моран вышел на новый уровень беззакония: вдвое повысил арендную плату за невыкупленные дома. Чтобы не быть выселенным на улицу вместе со всей семьёй,