Сельва умеет ждать - Лев Вершинин

Правда, без шапиры (Юрист (жарг.).) не обойтись. Только нужен не какой-нибудь мэтр Падла, а нормальный, грамотный и чтоб свой в доску…

— Босс, а, босс! Вам бабки нужны?

Опять молчит. Ну и ладно, была бы жила, а юрист приложится.

Мерридью сунул в рот новый ломоть черного анго. Крепкие желтоватые клыки-жернова задвигались, с хрустом смалывая круглую косточку, легко режущую стекло. Полуприкрыв глаза, бичейро прикидывал, сколько и чего следует прихватить в пески, потому что кто-кто, а он, Остин…

— Остин!

— Да, босс?

— Что это?

Ноющий, унылый звук тоненько вибрировал в воздухе.

Мерридью прислушивался с полминуты, сперва скучающе, затем все более настороженно, даже перестав жевать.

— Нехорошо это, босс, — наконец ответил он. — Надо бы нам поторопиться…

И, сплюнув густую черную жвачку, пришпорил рыжего в яблоках оола, донельзя удивленный тем, как быстро скороталась дорога, хотя на сей раз спутник был не из говорливых.

Вот и тропинка, огибающая утес. Вот поворот на лощину.

— Мтлутху! Приехали.

— Aпy таари изицве Ситту Тиинка б'Дгахойемаро.

— Босс, покажите ему пропуск, — быстро сказал Мерридью, осаживая оола.

Внимательно рассмотрев желтый камешек, исчерченный мелкими крестообразными насечками, широколицый сипай-нгандва с шевроном онбаши-десятника, не оборачиваясь, бросил несколько отрывистых, мелодичных фраз. Кусты зашуршали, задвигались.

— Хлатутху!

— Беле-беле. Поехали, босс.

С невысокого взгорка градец Великое Мамалыгино с угодьями был виден как на ладони, от несжатого поля, тянущегося к самой стене леса, до останков сгоревшей мельницы вверх по течению ручья. И Крис, вовсе не будучи инженером, понял, почему уаттский путеец, горячась и брызжа слюной, настаивал на скорейшей расчистке именно этой лощины.

А из-за тына, окруженного сипаями, неслось то самое монотонное пение, но уже не по-комариному тонкое, а отчетливое, въедающееся в душу.

— Они еще живы, босс, — тихо сказал Мерридью, — но уже считают себя мертвыми. Я знаю, я однажды сидел с умирающим унсом.

Да, это была, несомненно, похоронная песня, песня прощания с жизнью. Словно не люди, а неприкаянные души стенали за тыном, и внезапно похолодавший ветерок разносил их стоны по Тверди. У осажденных было что-то вроде флейты, и ее заунывное посвистыванье вторило скорбному напеву.

— Перевести, босс?

— Не нужно. Я понимаю.

Трудно было не понять. Унсы прощались с Твердью.

— Как скажете, босс, — согласился Мерридью и вполголоса, словно самому себе, забормотал.

О том, что и самая темная ночь бывает прекрасна, оказывается, пели за тыном, ибо есть луна, хранящая свет не навсегда ушедшего солнца, и есть звезды, которые сами — солнца, только безмерно далекие, и в их свете становится отчетливо видно все, что утратил человек, идя дорогами судьбы, даже мельчайшую из мелочей…

Встань на тропу, пели за тыном. Если ты мужчина, ты обязательно встретишь в священном где… («Роща такая», — буркнул себе под нос Мерридью) …ту единственную, встречи с которой не дано миновать никому. Не бойся ее и не позволяй ей бояться, сын Незнающего, возьми ее на руки, как самую любимую из женщин, чтобы не вымокли в закатной росе босые ноги ее, когда ты понесешь избравшую тебя в дом ее и отныне — твой…

Вели мотив хриплые мужские голоса, а женские подтягивали им, добавляя в мрачную и суровую мелодию нотки тоски и боли.

— Остин, откуда вы так знаете их язык? — не удержался Крис.

Мерридью пожал плечами.

— Откуда мне знать, босс? Дается, и все тут. Может, прабабка с кем из мохнорылых согрешила. С дгаанья и нгандванья, сами видели, похуже дело обстоит. Там уж точно предков не имеется… О, черт…

Он умолк, уставясь на труп молодой оольны. Крупная пегая корова лежала на боку, уродливо и вместе с тем жалко растопырив над вздутым брюхом голенастые ноги с не срезанными треугольными копытами, из которых получаются такие великолепные, необходимые в обиходе скребки, и крупные зеленые мухи, пожужживая, неторопливо бродили от желтой ноздри через выпуклый глаз к основанию только-только зародившегося целебного третьего рога и обратно. Вряд ли она успела принести более двух оолят: вымя ее совсем недавно было тугим и упругим, а курдюк еще даже не оформился…

— От недоя, босс, вы понимаете — от недоя! Молодая, глупая, сбежала из дому… — Бичейро, уроженца аграрной Пампасьи, кормилицы всего Восьмого сектора Федерации, трясло. — Понимаете, босс?

Крис понимал.

Сардар Ситту Тиинка так и говорил ему, посланцу Большого Могучего, в Дгахойемаро: сипаи Сияющей Нгандвани чтят Дряхлых и уважают их имущество. Никто из храбрых воинов Подпирающего Высь не позволит себе даже прикоснуться к собственности унсов…

И в доказательство своей правоты сардар показывал пальцем на стадо оолов, томящихся в плетеной загородке, на груды домашнего скарба, аккуратно прикрытые травяными циновками, вот, смотри, Посланец: все, что взяли с собою больные Дряхлые, — очищено шаманами и сложено здесь; как только Лишайя окончательно отступит, а этого ждать уже недолго, хозяева заберут свое добро, а сипаи помогут им уложить повозки и запрячь оолов.

Пока же знахари, вызванные им, изицве Ситту Тиинкой, с равнин, заняты изгнанием Лишайи, больные обитают в отдельных домах, где у них есть и утварь, и одеяла, и прочие необходимые вещи; им приносят пищу, которую Посланец может отведать хоть сейчас, и они вполне довольны уходом и присмотром, в чем Посланец убедится очень скоро: как только тело его пробьет легкий озноб, а синее пятно вокруг надреза на запястье покраснеет, он сможет идти к больным без всякой опаски…

— Что с вами, босс? — окликнул его Мерридью. — Вы на себя не похожи.

Крис встряхнул головой, но жуткое видение не ушло.

Сардар действительно обеспечил им прекрасный уход, всем тремстам девятнадцати поселенцам-1, с оружием в руках — и с немалым успехом — сопротивлявшимся депортации, пока Лишайя, она же лиловая оспа, не пригнала их в Дгахойемаро, где сдавших оружие обещали лечить. И не солгали. Кто успел дойти — остался жить. Прочие, слишком упрямые, чтобы смириться, или чересчур слабые, не сумевшие добраться до ставки сардара, гниют в сельве.

В ушах Кристофера Руби до сих пор кладбищенским колоколом отдавалось:

— Семейство Чумаков.

— Семнадцать человек. Детей нет. По переписи — пятьсот тринадцать.

— Семейство Ищенко.

— Двадцать три человека. Детей двое. По переписи — четыреста сорок один.

— Семейство Коновальцев.

— Шестеро. Детей нет.. По переписи — триста восемьдесят три.