Надежда победителя - Дэвид Файнток

– Дело выеденного яйца не стоит. Отряд кадетов убирал столовую после ужина. Мистер Смит решил, что Стриц работает не очень усердно, и заставил кадета проползти по всему залу, толкая перед собой стул.

– Ловко придумано.

– Этого Смиту показалось мало, и он велел Стрицу повторить номер на бис. Но кадет отказался. Тогда Смит вызвал его в коридор. Там и застал их Билл Радс. Они выясняли отношения. Поскольку в дело был замешан гардемарин, сержант сразу позвонил мне. Я всыпал Стрицу всего дюжину розг и отправил в казарму. В следующий раз он умерит свой норов.

– Верно. – Я тоже не стал бы за это сильно пороть. Стриц вел себя хоть и неразумно, но мужественно.

– Мне очень хотелось всыпать и Томасу Кину за то, что вовремя не вправил Смиту мозги. Что это за старший гардемарин, если он не воспитывает своих подопечных?

– Всыпали?

– Нет. Я всего лишь поставил его лицом к стене и сделал внушение. Надеюсь, надолго запомнит. И четыре наряда. После этого Кин так разобрался со Смитом, что тот пару дней ел, лежа в гардемаринской каюте. Будет знать, как драться с кадетами.

Офицеру не следует рассчитывать только на грубую силу. Ведь на корабле среди его подчиненных могут оказаться физически более крепкие люди. С такими офицер, полагающийся лишь на силу, не справится. Гардемаринов, хотя они имеют статус совершеннолетних, по уставу можно пороть, а солдат и сержантов – нельзя.

– Знаете, порой мне кажется, что мы слишком много их сечем. – Что я несу? Какая ересь! – Вернее, слишком полагаемся на это. Конечно, несколько ударов кнутом за серьезный проступок не помешает, но достигаем ли своей цели частой поркой?

– Обычное наказание у нас – наряды, а что касается порки, то иногда без нее не обойтись, – без колебаний ответил Паульсон. – Кадеты и гардемарины должны пройти через нее, чтобы потом корабельная жизнь не показалась им адом.

Что верно, то верно. Непослушание и невнимательность на боевом корабле недопустимы. Я не зашоренный идеалист и больше полагаюсь на практику. Больше столетия человечество страдало от буйных, избалованных подростков, пока не приняло жестких мер. Так называемая эпоха бунтов закончилась, падения нравов больше не было.

– Еще вопросы есть, сэр?

– Нет. Увидимся за ужином.

Паульсон ушел. Я включил дисплей и начал просматривать сообщения, накопившиеся за время моего отсутствия в Фарсайде. Время от времени я вскакивал и ходил. Большую часть мебели убрали, расхаживать стало удобнее.

Главная моя трудность, судя по всему, заключалась в том, что у меня все еще не было четких идей. Направляясь в Фарсайд, я толком не знал, что буду здесь делать. Не знал этого и сейчас. Не было у меня и плана на учебный год, я не представлял, чем должен заниматься начальник Академии. Другое дело на «Гибернии»! Там все было проще простого: довести корабль до Надежды, доставить туда в целости и сохранности пассажиров и груз. Роль начальника Академии была для меня непривычной. Я подрастерялся. Цель расплывчата: как-то проводить время, чем-то заниматься, пока инструкторы воспитывают и обучают кадетов. При этом следовало поддерживать свой авторитет и, как. на корабле, держать дистанцию, возвышаться надо всеми.

На это я не гожусь. Вникать во все мелочи, уделять внимание каждому кадету я не могу, пусть их воспитанием занимаются опытные сержанты. Что же остается на мою долю? Слоняться по Академии, нагоняя страх на пацанов, внушая им благоговейный трепет? Как собаке пятая нога я им здесь нужен, вот что. Ладно, пока буду слоняться. Дайте срок, мало-помалу еще чему научусь.

Я покинул кабинет, прошелся по пустынным коридорам к учебным помещениям, потом к казармам. Каникулы закончились, кадеты сидели в классах. Осмотревшись – вокруг никого не было – я вошел в казарму Кран-Холл.

Два ряда аккуратно заправленных коек, безукоризненная чистота, порядок. Похоже, сержант Триполь свое дело знает, а драка кадета Стрица с гардемарином – просто недоразумение. Я закрыл глаза и по памяти прошелся вдоль левого ряда коек к своей. Вернее, когда-то эта койка была моей. Теперь она казалась меньше, как и вся казарма. Я сел, провел ладонью по железной спинке кровати. Нахлынули воспоминания.

Был ли я здесь счастлив? Сколько времени прошло… Душа моя была чиста, я был невинен, отличался прилежанием. До тягчайшего уголовного преступления, до нарушения клятвы было еще далеко. А потом что-то во мне изменилось. Другими стали и тело и душа. Сперва начал ломаться голос, все реже прорывались высокие нотки. Грубел мягкий пушок над губами. И вот, наконец, наступил долгожданный день – я начал бриться.

Был ли счастлив тогда? Я был невинен. Не одно ли … Я вскочил с койки, подбежал к Робби Роверу, затормошил его.

– Вставай! Сейчас придет сержант! Робби застонал, но нашел в себе силы сесть, протер глаза.

– Ага, спасибо.

Скрипнула дверь. Не успела она открыться полностью, как Робби вскочил, и в казарму вошел сержант.

– Так, лопухи, слушать внимательно! – пробасил он.

Я ухмыльнулся. Сержант Траммел обзывал нас по-всякому, иногда очень грубо, но при этом в его голосе чувствовалась теплота. А какой добротой светится его лицо, когда кадету удается справиться с ужасно трудной задачей! А когда ничего не получается и, кажется, вот-вот сдадут нервы и хочется разреветься, сержант Траммел как бы случайным прикосновением к руке удивительным образом подбадривает тебя, воодушевляет и возвращает самообладание.

– Есть, сэр, – влился мой голос в дружный кадетский хор.

– Завтра мы летим на учебную орбитальную станцию, а сегодня вам в головы вдолбят кое-какие инструкции. После уроков капрал Толливер отведет вас в Зал Собраний. Покажу вам пару занятных фильмов. – Мы, тяжко вздохнули. Учебные фильмы обычно смертельно скучны. – А потом я вас проэкзаменую. Надеюсь, некоторые из вас, – ехидно улыбнулся Траммел, – опять будут хлопать ушами. Прошлый раз экзамен прошел очень забавно.

Едва дверь за сержантом закрылась, Робби шепотом спародировал его голос:

– Капрал Толливер отведет вас в сортир. Покажу вам очень занятное дерьмецо.

Толливер, хоть и стоял за несколько коек от нас, все же услышал шепот.

– Давай, Ровер, мели языком, только громче, очень интересно тебя слушать, – процедил он, застегивая мундир.

– Стараюсь, мистер Толливер, – скромно ответил Робби.

Кадет Эдгар Толливер был у нас главным и назывался капралом, поэтому шутить с ним было опасно. При желании он мог доставить немало хлопот любому из нас, а частенько так и было.

В каждой казарме сержант назначает кого-нибудь из кадетов капралом и сваливает на него часть своих забот. Капралы следят в казарме за чистотой, водят кадетов на занятия строем. Капрала не удостаивают обращения «сэр», поскольку он все-таки еще кадет, но из уважения обращаются к нему не по имени, а по фамилии, как к гардемарину.

По уставу арсенал наказаний у капралов невелик, он может только жаловаться на кадетов сержанту, но в реальности капралы не особенно церемонятся и порой позволяют себе самые изощренные издевательства. Наш прежний капрал Ван-Флит был гораздо мягче Толливеpa, но уже получил звание гардемарина и был направлен на корабль «Принц Уэльский».