День, когда пала ночь - Саманта Шеннон

Воздух был ласков, как летом. Разделив на двоих лепешку с растертыми фигами и козьим сыром, они прислушивались к долетавшим снаружи привычным звукам. Крикнул на лету красногорлый крапивник. Кто-то из мужчин негромко наигрывал на арфе. Эсбар, наевшись, откинулась на валик и принялась раскручивать вино в чаше.

Она и в отдыхе была разительна, точно в бою. Свечи ласкали смугло-золотистую кожу, подчеркивали твердые мышцы бедер. Если забыть о морщинах у рта и вокруг глаз, о седых прядях в волосах, она почти не изменилась с двадцати лет.

В юности Тунува и не мечтала о подобной любви. Она думала всю жизнь посвятить дереву, своему ихневмону, Матери. Эсбар застала ее врасплох. Четвертая струна на ее лютне…

Нет, она не ждала Эсбар ак-Нары. И пятой струны не ждала – той, что появилась позже. При этой мысли взгляд ее скользнул ниже, к шрамам растяжек, исполосовавшим живот, точно рябь на песке. Темные полосы на теплой коричневой коже.

– Когда ты в последний раз о нем вспоминала? – спросила, заглянув ей в лицо, Эсбар.

– Когда Сию прыгнула с дерева. – Тунува сделала глоток: вино потеряло вкус. – Я не вспомнила имени, не представляла лица, но… он был со мной в тот миг. Я бы сама за ней бросилась.

– Знаю. – Эсбар коснулась ее колена. – Знаю, ты ее любишь. Но и ты знаешь, что я должна сказать как мунгуна.

– Она не моя дочь и не твоя. Она принадлежит Матери.

– Как все мы, – согласилась Эсбар.

Видя, что Тунува глядит в потолок, она тяжело вздохнула:

– Если тебе от этого будет легче, пойди утешь ее после того, как посетишь Мать. Имин тебя к ней пропустит. – Эсбар снова поцеловала Тунуву, оставив на ее губах вкус финика. – А потом вернись ко мне, будем снова любить друг друга, пока не уснем.

В обители обходились без чинов. Сестры не слишком строго делились на два разряда – послушницы и посвященные, а званий почти не было, ведь обитель не двор и не армия. Только настоятельница и мунгуна.

И еще третье – хранительница могилы. Тунува получила это звание на сороковой день рождения, и с ним – честь оберегать останки Клеолинды Онйеню, Матери, сразившей Безымянного, лазийской принцессы, основавшей обитель.

«Я мало знаю людей вернее тебя, Тунува. Ты станешь хорошей хранительницей, – сказала Сагул. – Береги ее!»

Тунува не подвела. Каждую ночь, когда обитель затихала, она спускалась в склеп, чтобы исполнить последний обряд дня. Нинуру всегда сопровождала ее, подобно белой тени.

Нинуру была меньше всех в своем выводке, а теперь ростом почти сравнялась с Тунувой и хранила ей нерушимую верность – как всегда бывают верны ихневмоны тем, кто впервые накормил их мясом. Они запечатлевают кормильца на всю жизнь.

Запечатлели они и обитель. Минули столетия с тех пор, как стая ихневмонов пришла в Лазийскую пущу, чтобы служить Матери, и ее девы обучили зверей говорить. Ихневмоны учуяли в Лазии Безымянного, признали его своим врагом и с тех пор стали верными союзниками обители. Внешне они походили на мангустов – как лев походит на кошку.

У дверей Тунува поставила светильник рядом с сундуком и отперла замок первым из трех ключей. В сундуке лежал плащ. Краска не потускнела за века, прошедшие с тех пор, как его носила Клеолинда, – осталась густо-багряной, словно зрелый финик. Бережно развернув накидку, Тунува набросила ее на плечи. Она год от года боялась, что ткань – память о Матери – расползется в пальцах.

Второй ключ открывал дверь в гробницу. Она обошла ее, зажигая от своего огонька сто двадцать светильников – по одному на каждую жизнь, оборванную приходом Безымянного в Юкалу. Когда вся камера засияла, она повернулась к каменному гробу и засветила последний светоч в руках каменного Вашту, высшего божества огня.

Тунува налила себе из кувшина с драгоценным вином, изготовленным из смолы дерева. Испить его дозволялось только троим с высшими званиями. Преклонив колени перед гробом, она ополовинила чашу и молчанием почтила сто двадцать жизней.

Она повторила про себя все имена и завела долгую молитву на селини, согревая горло песнопением. На этом языке говорили в затерянном древнем городе Селинун, откуда вышла пророчица Сутту, положившая начало дому Онйеню.

Одним глотком допив вино, Тунува встала. Пол в последние дни стал жесток для ее коленей – в другой раз надо будет захватить циновку. Она коснулась могилы ладонью.

– Будь спокойна, Мать. Мы твои дочери, – тихо сказала она. – Мы помним. Мы здесь.

За дверью гробницы она вернула плащ в сундук, заперла его и оставила на ночь зажженный масляный светильник. С рассветом вернется, чтобы подлить масла и произнести утренние молитвы.

Третий ключ холодил тело под одеждой. Он был бронзовый, с головкой в виде апельсинового цветка с белыми эмалевыми лепестками. За десять лет Тунува ни разу им не воспользовалась. «От тебя требуется только носить его при себе и сторожить, – сказала ей Сагул. – А что он открывает, тебе знать не надо».

Поднявшись по лестнице, Тунува обратилась к ихневмону:

– Нашла?

Нинуру ткнулась носом в стенную нишу, шумно поскребла лапами и вернулась с тканым мешочком в пасти.

– Спасибо. – Тунува взяла находку и почесала спутницу между ушами. – Скоро поедем гулять?

– Да. – Нинуру смотрела на хозяйку черными блестящими глазами. – Сию наказана. Не надо носить ей подарки.

– Ох, и ты туда же! – Тунува постучала пальцем по розовому носу. – Хватит того, что Эсбар мне выговаривает!

– Эсбар умная.

– Не хочешь ли тогда покатать завтра умную Эсбар? – Тунува почесала ее под подбородком. – Хм?

– Нет, – ответила ихневмон. – Ты часто глупая. Но ты меня кормила.

Она хорошенько вылизала Тунуве лицо и убежала, заметая следы хвостом. Тунува, улыбнувшись, свернула в другую сторону.

Имсурина она нашла на скамье. Он вышивал воротник туники цвета старой кости. Заметив ее, поднял глаза, вздернул брови, поседевшие за последний год.

– Я хочу ее видеть, – сказала Тунува. Он недовольно поджал губы. – Прошу тебя, Имин.

– Не след тебе в этот раз ее утешать. Эсбар скажет то же.

– Сию носит мое имя. – Она встала перед скамьей. – Пусть немного успокоится в эту ночь. Потом я оставлю ее поразмыслить.

– А если узнает настоятельница?

– Я перед ней отвечу.

Имсурин прищемил себе седловинку широкого конопатого носа. Зрение у него с возрастом ослабло, из-за чего появились головные боли.

– Проходи, – сказал он. – Но ради нас обоих не задерживайся.

Проходя, Тунува пожала ему руку. Он покачал головой и снова взялся за иглу.

Сию лежала поверх одеяла, закинув руку за голову. Волосы рассыпались по ее лицу. Тунува присела рядом, заложила темные пряди ей за ухо. Сию с детства так спала. Шевельнувшись, девушка открыла глаза, заморгала на Тунуву.

– О Тува! – Сию, привстав, обняла ее. – Тува, Имин сказал, мне неделю здесь сидеть. А потом еще целый месяц не выходить из долины. Правда?

– Да, – ответила Тунува, чувствуя,