Дом на городской окраине - Карел Полачек

Он и его супруга верили, что вещи имеют душу, бессмертную, вечную душу! Человек умрет, все исчезнет, но вещи останутся. Когда он распадется в прах, его потомки будут окружены предметами, которые он насобирал по дешевке, и уже тем самым будут чтить его память.

Из трактира слышалась танцевальная музыка, тихо шептала скрипка, бренчал рояль, блеяли саксофоны. Люди бодрствуют и сорят деньгами — Михелуп не разбрасывает, а собирает. Нагромоздит пирамиду вещей, купленных по случаю и ниже своей стоимости. Память о нем будет жить дольше, чем металл.

«Ах да, мотоцикл…»

Он защищался, воевал с искушением. Пытался укрыться за броней равнодушия.

Говорил себе: «Не все обязательно иметь, что видишь. Я могу преспокойно обойтись без такой вещи. Нет, голубчик, так сразу меня не проймешь! Я осторожен и хорошенько подумаю, прежде чем что-нибудь предприму, Да, да, так-то…»

Он перевернулся на другой бок. Рядом спокойно дышит жена. Хорошая, отличная жена! Он выбрал ее изо всех женщин и не ошибся. Михелуп никогда не ошибается, он умеет точно определить цену. Жена поддерживает его и воюет с невзгодами бок о бок со своим мужем, стараясь перехитрить истинную цену вещей.

«Ах да, мотоцикл… Какой еще мотоцикл? И вообще, стоящая ли это вещь? Лучше буду думать о чем-нибудь другом. О чем например? Например…

Например, что Кафка не должен позволять своему мальчику заплывать на такую глубину. Конечно, хорошо, если что-то умеет, но ведь речь идет о жизни… Даже подумать страшно… Это большая ответственность, пан Кафка!

Посмотрите на меня. Лучше я куплю детям что-нибудь вкусненькое. Куплю им фрукты… У этой торговки хороший товар, только зачем она экономит на весе! Недоглядишь — и сразу ударит по миске весов, и при этом без конца говорит, точно фокусница в варьете, зубы заговаривает… А сын у нее умер, это горько, утратить единственного сына — тут ничего не скажешь. После него остался мотоцикл, что теперь ей с ним делать?.. Между прочим, я могу взглянуть на машину, это мне ничего не будет стоить…

Ой-вей! Ой-вей! Опять мотоцикл…

Подумаем о чем-нибудь другом. Гаекам непременно нужно жить в Грандотеле!.. Аристократия! Легкомысленные, достойные порицания люди! Ваша старость будет горька… Взгляну на машину одним глазком и скажу: Матушка, ничего из этого не выйдет…»

— В конце концов ты можешь взглянуть на мотоцикл, это тебе ничего не будет стоить, — вдруг услышал он голос жены.

20

Торговка наполнила мешочек сливами, поставила товар на весы и уже собралась ударить по миске.

Бухгалтер ее удержал:

— Не делайте так. Это запрещено!

Она добавила в мешочек две сливы и покорно произнесла:

— Пускай я буду в накладе…

Потом завернула товар и выжидательно посмотрела на покупателя. Бухгалтер выловил из кошелька мелочь, опустил ее в ладонь торговки, взял пакет, дотронулся до шляпы и собрался уходить.

Но под маской равнодушия и незаинтересованности скрывалось напряжение спортсмена перед решающей схваткой. Он вел себя, как боксер, вступающий на ринг, согнув спину, чтобы изобразить усталость, и свесив руки, чтобы подчеркнуть, как все это ему наскучило и осточертело. Но стоит такому боксеру оказаться лицом к лицу с противником, как он вдруг бросится на него и засыплет градом ударов. Точно так же наш искушенный искатель выгод, наш охотник за покупками по случаю изображал ледяной холод и незаинтересованность.

Торговка его задержала.

— А как насчет мотоцикла, пан?

Михелуп нахмурил лоб, словно бы припоминая:

— Насчет какого мотоцикла?

— Да ведь вы пообещались, помните?.. Та машина, что осталась после моего мальчика…

— А! Как же, как же! Вспомнил. Знаете, пани, я спрашивал разных людей, никто не проявил интереса. Короче — никто не хочет.

Торговка заплакала:

— Так я и знала… Уж такое мое счастье, что и говорить… А мне страсть как хочется убрать машину из дому, глаза бы мои на нее не глядели…

— Не плачьте, пани, — утешал ее бухгалтер, — может, еще что-нибудь подвернется…

Он помолчал, а потом этак небрежно заметил:

— Пожалуй, я бы взглянул на эту вещицу.

— Вы бы купили? — ожила тетка.

— Такого я не говорил. Но посмотреть могу.

В любой деревне найдется старый, давно не бритый человек, который в самую лучшую погоду стоит, опершись о стену, покуривает трубку, щурит глаза на солнце, молчит и размышляет. Простояв так множество дней, немало передумав и взвесив, он уйдет из этого мира тихо, никем не замеченный. А его место у стены займет другой небритый старый человек.

К такому-то человеку и обратилась торговка:

— Гуцле, будьте добры, постойте возле моего лотка. Если кто спросит, я мигом вернусь — одна нога там, другая здесь.

Старик что-то пробурчал в знак согласия и неспеша расположился за прилавком. Торговка пригласила Михелупа идти за ней.

Вслед за женщиной он вошел в дом, оттуда — на дворик, где в углу под маленькой галереей стояла машина, на которую было накинута старая конская попона. Торговка сняла попону и открыла мотоцикл с привесной коляской.

Бухгалтер загляделся на машину: на сложное переплетение блестящих трубок, приводов и рычагов, на красный бак для бензина с золотой иностранной надписью, на гофрированные цилиндры. Мотоцикл напоминал ему молодого бычка, исполненного тайной, зловещей силы.

Но видел Михелуп не машину, которая умеет неожиданно заворчать, извергнуть из ноздрей огонь и дым и буйно ринуться вперед. Он видел товар, который так и просится, чтобы им овладели, предмет, который преумножит его богатство и придаст ему вес в глазах людей.

— Красивая вещь, — восхищенно произнес он, точно это был не мотоцикл, а старая, давно бездействующая аркебуза, пистоль или кинжал, оставшийся после какого-нибудь дворянина; предмет, которому предназначено украшать парадный угол в жилом помещении.

— Красивая вещица, — повторил он. — Сколько бы вы за него хотели, пани?

— Сын заплатил восемнадцать тысяч, но я бы… я бы отдала… за четыре… — назвала она сумму, однако увидев, что бухгалтер сделал отрицательный жест, тут же поправилась: — Ну, скажем, за три…

— Пани, надеюсь, вы это несерьезно? — угрожающе произнес Михелуп.

— Дешевле не могу… — запричитала тетка.

В душе Михелуп понимал, что торговка предлагает машину за непомерно низкую цену. Но снизить и эту цену повелевала ему спортивная честь. Разница между ценой предложенной и уплаченной была для него словно победный кубок, уносимый с футбольного поля.

— Ну, сколько бы вы дали? — настаивала торговка.

— Сколько бы я дал? Это как посмотреть… — неопределенно отвечал Михелуп. — Чтобы вы знали, — объяснил он, — мне эта вещь нужна не для себя, а для одного коллеги. Дело в том, что он… недавно открыл дело и что-нибудь в таком роде ему бы для начала пригодилось…