Дом на городской окраине - Карел Полачек

Бухгалтер радовался, он любил большое и шумное общество. Взяв на себя командирские обязанности, он заботился, чтобы толпа не расползалась. Но нелегко было подчинить всю эту ораву родственников походному строю. У кузины развязался шнурок, зять Леопольд склонился к ее ботинку. Гуго остановился, чтобы поддержать жену, высыпающую из туфли песок. Ида вдруг вспомнила, что забыла запереть шкаф, пришлось Рихарду вернуться, а общество было вынуждено ждать. Дамы пустились в волнующую беседу о ценах на продукты, о детях и о прислуге. Они уже забыли обо всем на свете, остановились посреди дороги и энергично жестикулируют.

— Дорогие мои, вы идете слишком быстро! — сетуют кузины. И Михелуп, обежав толпу, командует, призывает к порядку.

Общество перешло через железнодорожную колею и направляется к лесу. Навстречу походным строем движется толпа туристов. Женщины с узлами светлых волос, с четырехугольными лицами и обнаженными икрами. Коротконогие мускулистые мужчины со строгими лицами. Они сгибаются под тяжестью рюкзаков, увенчанных свернутыми плащами. Все покрасневшие, усталые, поднимающие пыль тяжелыми туристскими башмаками. Во главе этой толпы шагает господин в пенсне, с бритой головой, украшенной на темени черным чубом. На шее у него раскачивается бинокль, через плечо висят карта в целлулоидном планшете и фотоаппарат.

Предводитель оборачивается к вверенной ему колонне, пятится на несколько шагов и зычным голосом кричит:

— Kinder, nicht schlapp werden! Ausrichten! Decken![25]

Дружина выровняла шаг, подтянулась, сомкнула ряды. Зазвякали фляги, затопали башмаки.

А начальник, подняв руку, запел: «Wenn die Kanone blitzt und kracht, das Herr im Leibe lacht…»

— Ja im Leibe lacht,[26]— подхватила толпа.

Родственники отступили с дороги и, прижавшись к обочине, ждали, пока они пройдут. А потом угрюмо смотрели вслед туристам, удалявшимся крепким, воинским шагом; они исчезли за поворотом дороги, откуда все тише долетали слова песни:

«Da heißt es stramm marschieren,

den Mut nicht zu verlieren.

Legt an! Gibt feuer! Und ladet schnell,

Weich keiner von der Stell,

ja von der Stell…»[27]

Бухгалтер нарушил тишину.

— Поют во всю глотку, — враждебно произнес он. — А если бы в Берлине кто-нибудь из наших позволил себе так вопить?

Родственники зашелестели, как камыш. Нет, это, действительно, переходит всякие границы! Необходимо принять какие-то меры!

Но кто должен принимать меры? Учреждения! Они неповоротливы и слепы, они знают свое дело, только когда речь идет о налогах. Мужчины распалились, и государственные органы получили по заслугам. Дошла очередь и до правительства, которому все высказали решительные претензии. Посадите туда, наверх хорошего коммерсанта и увидите! Да еще в помощь ему дайте осмотрительного бухгалтера — и все будет в порядке. Править страной, — утверждал Михелуп, — в сущности бухгалтерская проблема. Здесь дебет — там кредит. Обе странички должны совпадать. И пожалуйста! Бухгалтер остановился и стал возмущенно выводить тросточкой в пыли цифры.

Несколькими вескими фразами они навели порядок во всей вселенной. Их мысли были туманны, зато слова звучали решительно. Вынесли порицание европейским государственным деятелям. Политики представлялись им некоей помесью поэтов с зазывалами на храмовом празднике. Редко когда услышишь в голосе маленького человека такие твердые нотки, как в момент, когда он наводит порядок в общественных делах.

Бухгалтер обернулся, чтобы проверить, как идет общество. Недовольно покрутил головой. Далеко позади остались три оживленно жестикулирующие кузины. Отставали и зятья с клетчатыми пледами. Михелуп возроптал:

— Так мы никуда не дойдем!

И тростью описывал круги:

— Кучнее, господа, порядок есть порядок!

Дорога вела туннелем из ветвей ольхи, ильма и ясеня; где-то булькал невидимый ручей. Деревья расступились — открылся озаренный солнцем луг. Пахло тимьяном и крестовой травой. На лугу, на подстилке, уже сидело семейство, состоявшее из господина с обнаженной шеей и дамы, которая вязала джемпер. Неподалеку девушка в костюме медицинской сестры покачивала детскую коляску. Господин, нахмурив лоб, читал газету и яростно шлепал себя по затылку, отгоняя комаров.

Перед путниками высилась зубчатая черная стена леса. Все остановились и стали недоверчиво изучать обстановку. Послышались голоса, предлагавшие вернуться. И так уже поздно, тени удлинились. Никто не чувствовал склонности лезть в эту чащу, от которой так и веяло холодом. Из глубины леса доносились какие-то глухие удары, звуки показались им подозрительными. В лесу темно, влажно, за шиворот сыплется хвоя, в гуще деревьев укрываются злые звери. Можно наткнуться на какого-нибудь обросшего щетиной грубияна, и тот ни с того, ни с сего поднимет крик и кинется на них.

Человеческая изобретательность усовершенствовала и реформировала природу, дабы снискать ей симпатии среднего сословия. Дикие и неприветливые места она превратила в парки и украсила ресторанами. Дороги снабдила указателями и стрелками, острия которых направлены в сторону трактиров, откуда открывается красивый вид. Лес неожиданно расступается, и взглядам открывается широкое, тенистое дерево посреди лесосеки; под деревом — столики и стулья, где среднее сословие может попить сметаны, поесть хлеба с маслом и почитать газету. Осталось только изобрести устройство, которое избавило бы природу от сквозняков.

Но преодолеть врожденную недоверчивость среднего сословия не удалось. Кузины жалуются, что у них болят ноги. Господа вслух выражают отсутствие всякого интереса к прогулке лесом. Слышно, как в городке на башне костела звонит колокол.

Кузина Гедвика говорит:

— Сегодня на ужин будут почки.

— Откуда ты знаешь? — допытывается зять Леопольд.

— Во время обеда я попросила показать меню, — объяснила она. — А завтра к обеду будет мясо косули. Я его люблю.

Воспоминания о еде подняли общее настроение. Все оживленно заговорили и прибавили шагу.

На дороге затарахтел мотоцикл, оставляя за собой столб пыли.

Бухгалтер ударил себя по лбу и воскликнул:

— А! Уже знаю, что я собирался сказать! Торговка фруктами хочет продать мотоцикл. Слышишь, Руженка?

— Что? — рассеянно переспросила жена. — Мотоцикл?.. Какое нам дело до мотоцикла?