Сто миллионов лет и один день - Жан-Батист Андреа

Джио нет дела до цели нашей экспедиции. Подняться, выжить, вернуться назад — вот его триада. Он разворачивает карту, тычет в нее костлявым пальцем. Вот тропа, которую я отметил, единственный путь, по которому можно добраться до горного кратера. Можно было раньше. Две зимы назад несколько сотен метров тропы снес оползень. А идти по тому, что уцелело, Джио и пробовать не будет.

Нет. Палец сдвигается в сторону.

Есть другой способ добраться, знакомый только горстке людей. Железная тропа, проложенная когда-то контрабандистами. Она идет по воздуху, местами опасна. Сумеем ли мы пройти по ней? Умберто прирожденный альпинист — он пройдет. Петер тоже подростком залезал на пару-тройку горных откосов. Я не спортсмен, не тренировался и, главное, боюсь высоты.

— Стане?

— Никаких проблем.

Джио объявляет правила. Наверху, в каменной цитадели на высоте двух с половиной тысяч метров мы во всем слушаемся его. Берем минимум металлических предметов. Горы настолько богаты железом, что грозы разряжают в них весь свой заряд электричества. Если экспедиция задерживается, он решает, в какой момент спускаться до начала ненастной погоды. Aeo intendù?

Умберто щелкает пальцами.

— ’Son a ciatà fora chel mostro! Все на охоту за чудовищем!

А Джио шепотом добавляет:

— Là su, i mostre I é solo chi che te te portes drio.

На этот раз перевод не нужен, чтобы понять закон гор.

Единственные чудовища наверху — это те, кого ты взял с собой.

Ночь еще цепляется за горы, липнет густой чернильной пастой, — такая сойдет не сразу. Когда мы чуть раньше времени вышли из локанды, шатаясь под тяжестью новеньких рюкзаков, Джио уже был на месте. Он сидел на краю поильни для лошадей и курил одну из тех витых тосканских сигар, которые губят глотку раз и навсегда. Я видел, как от одной затяжки у мужчин выступали слезы и как тринадцатилетние мальчишки сосали их, как лакричный сироп. Дым сигары в утреннем затишье пах воздухом после грозы.

В вязкой темноте нас ждал караван. Три вытертых, как старый бархат, осла подпирали друг дружку, чтобы не упасть. У каждого на спине виднелся с одной стороны красный металлический бидон, с другой — поклажа. Воткнутый между ними, стоя спал крестьянин. И это моя экспедиция? Я месяц назад перевел Умберто крупную сумму денег — за этих трех кляч? Четырех, если считать старика?

Тряся рукой то в сторону невидимых в темноте вершин, то в сторону жалких ослов, я объяснил Джио, что этого мало, я недоволен. Совсем недоволен. И не дам себя облапошить какой-то там сельской голытьбе. Я эту голытьбу насквозь вижу. Сам из таких. Тоже умею мухлевать с весами в базарный день. Придави незаметно чашку да еще кинь пару плодов мимо, когда укладываешь в пакет. Отец научил. Джио выдохнул большое облако сигарного дыма и тут же снова втянул его ноздрями: нечего пропадать добру, здесь всё на вес золота.

— Скажи ему, что этих чертовых ослов мало, Берти. Я же не болван.

— Они тащат только масло для ламп и костра. Остальное уже наверху.

— Что остальное?

— Бóльшая часть мазута, палатки, дрова, запас солонины, инструменты и силки для ловли зайцев, чтобы как-то разнообразить пищу. Люди Джио всё подняли на прошлой неделе.

— Как подняли... по via ferrata?

Джио пожал плечами и выдул ответ, тут же подхваченный Умберто:

— Около четырехсот кило снаряжения.

Заря одним красным росчерком кисти отделяет склоны от небес.

— На самом деле это мулы, а не ослы.

Если когда-либо в дальнейшем будут писать мою биографию, этот эпизод я опущу. Историю с весами тоже.

Тропинка иссякла. Теперь под нашими ногами течет лишь ниточка камней, иногда прерываемая скрюченными корнями. Долина сдвигается теснее, вертикальность все явственней. Реки уже не слышно. У нас над головами рвутся к небу пихты, споря с гранитными утесами. И гордо признают свое поражение — вот в чем красота этих деревьев. Зной вернулся, стал еще плотнее, процессия движется словно в раскаленной пакле.

Я никогда не чувствовал себя в горах особенно вольготно. Малышом я смотрел на горы снизу вверх, они назывались Пиренеи, но в шесть лет мне слышалось «пираньи», и я воображал что-то жуткое и почему-то огромное, совсем чужое, наверняка враждебное. Может быть, потому мы в горы и не ходили. Едва ступаешь на гору, как возникает вопрос — прямой, от которого не отвертеться: ты точно решил? Может, передумаешь? В то утро гора тысячу раз задавала мне этот вопрос, и я терялся с ответом. Иногда возникало чувство, что я близок к цели, что за следующим поворотом откроется какая-то тайна, случится перемена. Но деревья похожи друг на друга, и камень одинаково сер. Впереди меня Умберто и Джио идут друг за другом верблюжьей иноходью: левой-правой, левой-правой. Позади — Петер, терпеливо ждет, пока я пройду. Он не обгоняет меня, если я вдруг останавливаюсь, и этот знак уважения окончательно убеждает меня в том, что я всех торможу. В конце идут три наших осла — пардон, мула — и крестьянин, имени которого я не знаю. Он отведет животных назад, когда пути для них уже не будет.

В полдень — привал на обед. Квадрат солонины, немного жесткого хлеба, натертого чесноком, и несколько глотков воды с привкусом металла. Потом мы собираем рюкзаки, складываем ножи и снова пускаемся в бесконечный штурм, — мельчайшие человеческие частицы, разрушающие гору так же, как вода, ветер и лед — до нас.

Случилось чудо. У меня появились ноги альпиниста. Они ждали меня на краю тропинки, и я пристегнул их, сам того не заметив. Замечательные ноги, полные нерастраченной силы, пружинистые, ловкие, способные предвидеть каверзы дороги. Внезапно я зашагал легко и вскоре уже дышу в спину Умберто, который косится на меня с видом заговорщика и улыбается. Теперь я — один из них.

Лежу на спальнике под россыпью звезд. Первый день экспедиции, в которой их будет десять или сто — заранее не скажешь. В плечо впивается камень. Я не могу сдвинуться, тело слишком устало. Новые ноги аккуратно уложены внизу туловища: я не хочу сносить их слишком быстро. Из-за горизонта тянет огромную шею дракон и завывает в ночи. Я жду тебя.