Звездопад - Отиа Шалвович Иоселиани

— Ты что делаешь? — спросила она холодно.

Я опустил высоко занесенный колун.

— Дрова колю!

— Черта ли дрова колоть летом! Молоко и на хворосте можно вскипятить.

— Конечно. Можно и на хворосте, — согласился я, но она уже скрылась в кухне.

Я бросил колун и пошел к воротам. Они были заперты крепко, но я все же несколько раз подергал их.

«Надо скотину в поле выгнать», — вспомнил я и направился к загону.

Телка тыкалась мордой в уже пустое вымя коровы. Я оттащил ее и привязал, корове намотал на рога веревку. Потом стал наматывать веревку на рога черного быка. Гвиния мрачно поглядывал в мою сторону, сопел и сердито мотал головой. Отец всегда выпускал его первым, задавал ему корм раньше других, и теперь быку явно хотелось боднуть меня. Я вышел из загона, просунул руку через загородку и отвязал его. Почуяв свободу, он боднул головой воздух, но нас разделяла загородка, и бык вышел через плетеные двери прямо на улицу. Я побежал за ним.

Не прошли мы еще вдоль изгороди нашего двора, как я увидел Клементия Цетерадзе. Он шел навстречу, приволакивая вывихнутую в бедре левую ногу, но вдруг остановился посреди дороги, твердо уперся в нее здоровой ногой и уставился на Гвинию. Бык обошел его стороной. Клементий пропустил его, быстро нагнулся, схватил конец веревки, волочившейся по земле, и с силой дернул, да не так-то легко свернуть с дороги быка с крепкой шеей. Я подумал, что он хочет намотать веревку на рога, чтобы она не трепалась по дороге, и крикнул:

— Пусть болтается, не беспокойтесь!

Клементий выставил здоровую ногу вперед и сильнее потянул веревку. Бык повернул голову.

— Дядя Клементий, не надо накручивать на рога. Мне потом трудно будет размотать, Гвиния к себе не подпустит.

— Не подпустит… — повторил за мной Клементий. — Ишь строптивый какой!..

— Он бодается!

— Ах, бодается… — Клементий взглянул на меня и принялся сматывать веревку.

— Еще как! Однажды чуть не проткнул меня рогами.

— Смотри какой разбойник! — Подбирая на руку веревку, он притянул к себе быка и вдруг хлестнул его по морде. — Вот тебе!

Гвиния вздрогнул от неожиданности и попытался вырваться, но Клементий не выпускал веревку.

— Дядя Клементий, не надо его бить! Отпустите! — закричал я, когда он снова замахнулся.

— Я ему покажу! — И он снова хлестнул быка веревкой.

Гвиния сильно рванулся, протащил Клементин несколько шагов и остановился.

— Я тебе покажу, как мальчонку обижать! Ступай, сынок, за коровой присмотри, а этим я сам займусь. Черного быка тоже на днях передадут кому-нибудь.

Я не сразу понял, куда гнет Клементий.

— Скоро папа вернется, сам все сделает!.. — Я схватился за конец веревки, которую зажал в руке Клементий.

— Да, когда вернется, конечно… — Он как бы невзначай вырвал веревку.

Я опять схватился за нее.

— Ого! — Клементий снова потянул, но на этот раз я ухватился так крепко, что ему не удалось вырвать веревку. Тогда он дернул, да так, что мы столкнулись.

— Отпусти, говорят, не то…

— Не отпущу!.. — Я изо всех сил вцепился в веревку, расставив ноги, уперся в землю.

— Не отпущу. Это наш бык. Папа его вырастил.

— Да милый ты мой, бык-то колхозный, — опять смягчил голос Клементий. — Он не мой и не твоего отца. Он колхозный. И я на колхозном поле работаю, не свой же двор я буду на нем пахать.

— Мой папа тоже в колхозе…

— Когда он вернется, дело другое, но бык нужен колхозу теперь. Война у нас, паренек, с врагом сражаемся, не годится так.

— Только не сегодня. Не сегодня… Оставьте до завтра…

Клементий как-то криво, одним глазом взглянул на небо.

— Дай бог ему воротиться живым и невредимым, только завтра он не вернется. И не послезавтра. — И он снова потянулся за веревкой.

— Завтра… — Я загреб всю веревку, прижал ее к груди. — Папа вернется, вернется! — кричал я.

— Не вернется, сукин ты сын!

Клементин с силой рванул веревку, и я упал на колени.

— Вернется или нет, я… я здесь теперь… я за него! — Я привстал и зубами впился в сжимавший веревку кулак Клементия. Он отдернул руку, отшатнулся, не устоял на больной ноге и упал. Бык почувствовал свободу и, напуганный, пустился неуклюжим галопом. Не выпуская веревки и позабыв, что он может боднуть, я бежал рядом с ним.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГВИНИЯ

За околицей на краю поляны я прислонился к акации. Меня душила злоба. Хотелось плакать, но плакать я не мог. Мне казалось, что Клементий увидит меня. Я повернулся и побрел. Я искал убежища, искал места, где бы меня никто не видел, где мог бы выплакаться. Я бросился к лесу. Я бежал, перескакивая через пни, продираясь сквозь заросли подлеска, раздвигая прутья и ветви. Я не чувствовал, как колючки царапают мне лицо, руки, и бежал все дальше в глубь леса, но мне казалось, что хромой Клементий Цетерадзе гонится за мной, хихикает мне вслед, и я пробежал лес насквозь, выбежал на опушку и, так и не выплакавшись, потащился обратно.

На лугу паслась корова Гочи, золотистая, в белых подпалинах. За коровой брела телка, а за ними в своем платье цвета лютика шла Гогона. Ярость охватила меня. Мне захотелось отколотить ее.

— Я сейчас убью тебя, Гогона, так и знай! — еще издали закричал я и помчался к ней.

Она не обратила никакого внимания на мой крик.

— Изобью до смерти!

Гогона пошла мне навстречу.

— Ты что кричишь, Гогита?

— Я сейчас изобью тебя!

— Изобьешь? — удивилась она, не трогаясь с места.

Я задыхался от злости.

— Почему ты надела это платье? — крикнул я.

— Это платье? — Гогона опустила глаза и стала разглядывать свое платье. — А что это за платье?..

— Ты назло мне надела его.

В этот миг я ненавидел Гогону, ненавидел всей силой души. На ней было платье цвета лютика, то самое, в котором она тогда, запыхавшись, прибежала к нам. Я ухватился за платье, готовый изорвать его в клочки вместе с Гогоной.

— Гогита, не рви! — попросила она тихо.

Не знаю, как сумела эта глупенькая девочка понять тогда, что меня мучило.

— Не надо! Я перекрашу его в другой цвет.

Я вздрогнул. Значит, и Гогона тоже не любит цвет этого платья. За что же я кричу на нее?

Я пошел прочь, шатаясь, добрел до акации и прислонился к ней. Гогона молча пошла за мной и уселась неподалеку, свесив