Звездопад - Отиа Шалвович Иоселиани

в общий гул, гул нарастал и переходил в стон. Я в страхе кинулся к воротам, хотел спрятаться куда-нибудь подальше, чтобы этот стон не раздавил меня. Но стон нарастал и гнался за мной по пятам. В воротах я налетел на старуху в черном. Она шла, высокая и прямая, подобрав рукой подол длинного платья. Я узнал Элпите, мать Амбако. Как она смогла пройти такой путь от своего дома, зачем пришла сюда, чего она искала?

— Ты Гогита?

— Да, бабушка, Гогита.

— А моего мальчика не видел?

— Амбако?

— Да, моего Амбако!

— Тут трудно кого-нибудь найти, бабушка. Столько народу!

— Как же мне быть?

— Мама, я здесь, мама! — послышался за моей спиной голос Амбако. Видно, он тоже искал свою мать.

— Ты ведь просил, чтобы я пришла…

— Да, мама. Хорошо, что пришла!

Амбако обнял ее и хотел пройти дальше, в глубь двора.

— Я туда не хочу, сынок, там много народу… Значит, уходишь?

— Ухожу, мама, ухожу.

— А ты не задержишься?

— Нет, мама, не задержусь. — Он покачал головой.

— И скоро вернешься?

— Скоро, мама, скоро!

— Если тебя долго не будет, знай, я пойду искать.

— Нет, мама, нет, зачем меня искать? Я скоро вернусь!

— Только смотри не задирай никого, сынок, поскорее возвращайся!

— Поехали, товарищи! — раздался голос председателя. Он стоял на подножке машины вполоборота к жене, с сыном на руках.

Снова наступила тишина. В первое мгновение никто не тронулся с места. Потом ворота правления распахнулись настежь, и народ повалил валом. Машину обступили со всех сторон. Провожающие, родные и близкие тесным кольцом окружили уходящих на фронт. Кто молча припал к родному плечу, кто прижимал к груди ребенка или голову жены. Каждый хотел что-то сказать, посоветовать, напомнить, но времени уже не хватало, а сказать коротко не удавалось.

И только Элпите твердила одно и то же:

— Скоро придешь домой, сынок?

— Скоро, мама, скоро! — отвечал Амбако.

Откуда-то вынырнул Гоча и потянул меня за рукав. Он молчал, а я не спрашивал ни о чем. Мы оказались у машины, рядом с Гогоной. Она взглянула на меня и тоже ничего не сказала.

Она стояла печальная, словно повзрослевшая за день и не отрывала глаз от своего отца.

— Подходи, парень, подходи! — позвал меня отец Гогоны. Я подошел и молча встал перед ним. Он положил руку на плечо моему отцу, внимательно оглядел меня и Гочу, словно сравнивал; я подумал, что до этого дня казался ему старше Гочи.

— Ну, ребята, вы сами все знаете, не подведете… — начал он и умолк, не договорил, не сказал того, что собирался нам наказать, только сокрушенно покачал головой.

Тогда мой отец наклонился к нам и глухо проговорил:

— Да, вы сами знаете…

Вот и все. Больше они ничего не сказали нам, уходя в далекий путь, откуда не вернулся ни тот, ни другой.

Их наказ был скуп, слишком скуп для тринадцатилетних мальчишек.

Председатель передал ребенка жене, открыл дверь кабины и еще раз крикнул:

— Садитесь, товарищи! — На этот раз его голос прозвучал как эхо в надтреснутом кувшине.

Кто-то, решившись, вскочил в кузов первым, и, словно только того и ждали, сразу все полезли в машину. Они стояли все на виду, тесно прижавшись друг к другу. Мой взгляд остановился почему-то на рослом кузнеце, и я тут же вспомнил, что копыто у нашего черного быка разбито и не держит подкову.

— Татию не простудите… За детьми присматривай… — крикнул отец матери, а мать кивнула головой.

— Ну, сынок, смотри там, — говорила женщина рядом со мной.

— Вы тоже нажимайте! — отвечали из машины.

— Послушай… — начала другая и не успела закончить.

В самой гуще сгрудившихся в кузове людей кто-то запел. Странно звучала она, эта песня, все сначала удивились ей. Но подхватил еще один голос. И тогда все вздохнули, словно ждали этой песни, словно сбросили с плеч непомерный груз. Запели все. Пели во весь голос. Пел и мой отец, и Сосика, и долговязый кузнец, и Симоника своим высоким, даже визгливым фальцетом, и отец Гочи глубоким расшатанным басом, пели Амбако и Амиран. Пели все. Мне не запомнился мотив этой песни, у нее не было мотива.

По телу у меня поползли мурашки. Мне стало страшно. Я прижался к маме и заплакал. Гремела песня, а я плакал навзрыд… Да разве я один? Плакала мама, плакали Гоча и Гогона, плакали Гига, сын кузнеца, и старуха, уцепившаяся за борт машины, и старый Тевдоре. И только одна несчастная Элпите не плакала, с удивлением и испугом смотрела она то на поющего сына, то на плачущих людей.

Машина тронулась.

Раскаты песни стали громче. Они заглушили шум мотора.

Я видел, как отец на прощание махал рукой. От песни он раскраснелся, жилы на шее вздулись, напряглись; он словно не пел, а звал кого-то, торопливо, не переводя дыхания…

Машина подпрыгнула на повороте, и обращенное к нам лицо и высоко поднятая рука отца скрылись за акацией, росшей у самой околицы.

ГЛАВА ПЯТАЯ

КЛЕМЕНТИЙ ЦЕТЕРАДЗЕ

Так рано я не просыпался никогда. В комнате был полумрак. В окно заглядывали ветви груши; предрассветный ветер слегка покачивал их. Куры, хлопая крыльями, с бестолковым кудахтаньем слетали с насестов. Я закрыл глаза, и в голове замелькали обрывки мыслей — о курах, о ветках груши, о войне, о подковах, о кузнеце. Но потом, опять открыв глаза, я понял, что не думал ни о чем. Над изголовьем повис на паутине паук. Он висел без движения, как будто спал. Теперь я стал думать о пауке, как он плетет свою паутину в человеческом жилье, на заборах, на деревьях, на виноградных кольях. Утренняя роса бусинками нанизана на паутинки и, только воздух колыхнет ее, переливается разноцветными красками…

У меня в ногах шевельнулся спящий Заза, и мысли мои перенеслись на него.

Стало светлее.

«Пора вставать», — подумал я и поднялся.

Вышел во двор, огляделся.

«С чего же начинать?»

— Чтоб вас холера забрала! Чтоб вас волки задрали! — услышал я голос матери. Голос доносился со стороны хлева.

«Отвести быка подковать», — вспомнил я поручение отца, но тут же мне представился долговязый кузнец с широко открытым ртом, громко певший песню вместе со всеми, кто стоял в кузове отъезжавшей машины. И последние слова отца: «Вы сами знаете…» А я совсем не знал, с чего начинать. Может быть, Гоча знал; но теперь я сомневался и в том, знает ли что-нибудь Гоча.

«Наколю дров!» Я рванулся на веранду, выдернул воткнутый в стену колун и подошел к кучке дров. Взял толстое