Девяностые - Роман Валерьевич Сенчин

На траве у крыльца даже росы нет. Воздух сухой и теплый, наполненный пресным запахом старых иссохших досок; сено на вышке от жары потеряло свой аромат и цвет, стало ломким, почти белым. И смола со свеженастеленного рубероида на крыше угольника испарилась, выжарилась в считаные дни. Земля просит дождя, долгого и обильного, но для людей он сейчас как раз – самый большой враг.

Обычно именно числах в двадцатых подует с Саян холодный, снеговой ветер, нагонит тяжелые тучи и мочит и мочит дождем, превращает землицу в грязь; потом ударят, как всегда слишком рано и неожиданно, заморозки, побьют недозревшие помидоры, другие теплолюбивые посадки на огородах. Темно и безвыходно становится в это время в душах людей, кажется, что вся работа, весь тяжелый труд, начатый еще с зимы, с рассады, выхоженной, лелеянной на тесных подоконниках, все пошло прахом, все эти поливы, прополки, подкормки – все зря, напрасная трата сил. Ждут уныло короткого прояснения, солнышка, когда можно доделать до близкой зимы летние дела по хозяйству, выкопать и, просушив, спустить в подполы картошку, морковь, редьку; навозить из бора, напилить дров побольше, чтоб было чем обогреться долгое зимнее полугодье.

А этот конец августа… Погожий он на редкость, на удивление. И не только о своем огороде, о своей картошке переживает и боится радоваться Виктор Михайлович. В кой-то веки наклюнулось снять приличный урожай хлеба его «Захолмью». Вот, может, получится. Дай-то Бог. Главное, чтоб погодка не подвела.

Балташов затянулся, сбил ногтем с сигареты пепел. Поднял глаза к торопливо светлеющему, оживающему небу. А если на восток глянуть, то уже больно глазам: из-за сопок показалась слепящая, словно застывшая вспышка электросварки, кромка солнца.

До восьми нужно успеть сделать многое. Во-первых, выпустить из загончика на пруд гусей, снять целлофан с огуречных парников, распаковать помидорную теплицу. После наскоро выпитой чашки крепкого чая Виктор Михайлович покормил кроликов, свиней, собаку, угостил кур-попрошаек горстью-другой распаренного комбикорма. Жена, подоив, отвела в стадо корову; телка привязала на длинную веревку на лужайке за оградой. Принялась готовить завтрак.

Управившись с обычными утренними делами, Виктор Михайлович уходил в огород. Мало на что хватает времени и сил у жены. Помидоры опять обросли, хотя и пропасынковали их основательно пару недель назад; грядки с морковкой, луком в густых зарослях сорняка; огурцы полегли – тесны им стали натянутые веревочки, усы, не находя новых зацепок, потянулись вниз.

Пока не позвала жена к столу, Балташов брал моток бечевки и подвязывал огурцы или приседал к грядке, полол. И забывал в эти минуты, что до осени остались дни, скоро все это отомрет, но не мог он видеть и терпеть непорядка… Поэтому, наверное, двор Балташовых один из первых в селе. Не видели здесь праздных дней, но зато и не знали нужды; с мая ели редиску и лук, продавали соседям огурцы и помидоры, которые у тех никак не родились, набивали в ноябре полон ледник мяса.

Жили последние годы Виктор Михайлович и его жена Ирина Петровна вдвоем. Оба сына осели в райцентровском городе, обзавелись семьями, бывали на родине несколько раз в году. На Пасху приезжали, в конце мая, когда приходило время садить картошку, потом летом пару раз тяпать и осенью, на копку. Младшая дочь – Люда – здесь же, в Захолмове, но у нее тоже теперь своя семья, двое детишек, свое хозяйство. Конечно, старикам все тяжелее становилось, слабели силенки, однако уменьшать или упрощать посадки (вместо, например, прихотливых помидоров садить морковь) они и не думали. Как когда-то закатывали пятьдесят банок соленых помидоров минимум, бочонок огурцов, так и старались не уменьшать.

– Ви-ить! – позвала от крыльца Ирина Петровна. – Давай завтракать. Слышь!

– Иду!

Балташов распутывал темно-зеленые мохнатые стволья морковной ботвы от скрутившего их мокреца; нашел и сам корень этого настырного сорняка, выдернул, бросил в проход между грядок. Встал с корточек, покряхтывая от колющей боли в пояснице, выгнулся, потянулся. Посмотрел на небо. Оно чистое-чистое, почти белое, словно бы и его выжарило, обесцветило немилосердное солнце. Ни тучки нигде, ни легкого облачка.

Завтракали на кухне, открыв окно, дверь в сенки; тюлевые занавески еле приметно шевелились от слабого сквозняка. Докучливые августовские мухи лениво кружили над столом, садились на еду.

– Пойду на двор, дихлофосом напрыскаю, – поминутно сгоняя их с хлеба, сала, говорила жена.

– Огурцы бы надо полить, уже сникнуть успели, – вздохнул Виктор Михайлович. – М-да, погодка…

– Ну, ты мотор поставь, я полью.

– Угу…

Хлебали окрошку. От перекисшего, а потом намороженного в холодильнике кваса вязло во рту; теперь и жажда после него не так донимать будет.

– Ты, это, – заговорил Виктор Михайлович, подставляя под половник жене пустую тарелку для добавки, – ты кроликам водички подлей. Особенно Ласковой и Белянке, они вот-вот разрешиться должны. Может, принесут штук хотя бы…

– Погоди! – Ирина Петровна вскочила, прибавила громкость на приемнике.

Знакомый голос ведущей краевого радио не спеша и без выражения перечислял: «…днем на юге края по-прежнему сухая и солнечная, плюс двадцать восемь – тридцать два градуса. Относительная влажность двадцать шесть процентов, давление семьсот восемьдесят миллиметров ртутного столба. Но к вечеру погода резко изменится, и причина тому – активный циклон, приближающийся с юго-запада…»

– Чего там, чего? – поздно оторвался от своих мыслей Виктор Михайлович.

– Да тише ты!

«…порывы до двадцати семи метров в секунду…»

– Бурю обещают, вот чего, – убитым голосом ответила жена.

– У нас?

– Ну, «на юге края» сказали… Циклон идет…

Ирина Петровна устало опустилась на стул. Балташов взглянул в окно.

– Мда, неспроста жарит так… неспроста…

– Обойдется, может.

– Может…

Виктор Михайлович без аппетита, быстро дохлебал окрошку, выпил залпом кружку молока. С минуту сидел, о чем-то размышлял. Потом поднялся.

– Надо идти.

Он надел поверх рубахи старый и линялый, стираный пиджак, сунул в карман «Приму», спички, проверил, на месте ли блокнот и ручка. Натянул на голову иностранную кепочку с сеточкой вместо ткани и пластмассовым большим козырьком, которую жена в прошлом году купила в автолавке, польстясь на дешевизну.

– Если что, заскочу в течение дня. Ты тут посмотри, убери с ветра…

– А мотор, слышь, Вить!

– Ах, ну да.

Он вытащил из-под буфета обмотанную тряпкой «Каму» с торчащим, как хобот, куском шланга, пошел к пруду.

Огород Балташовых (большое удобство!) примыкает к самому пруду. Когда-то берег был заросшим камышами болотцем, но Виктор Михайлович с сыновьями затаскали болотце сначала гнилыми бревнышками, хворостом, опилками, навозом, а сверху – плодородной землей. Получилась просторная палестина под капусту.

Виктор Михайлович примотал «Каму» проволокой ко вбитому в дно колу, набрал в шланг воды, соединил с другим, ведущим в огород. Включил мотор. «Кама»