Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

слежу за свежеванием, – просто лень, увиливание от работы. Пока М’Кола работал над вторым самцом, я светил ему фонарем, и усталость не мешала мне получать удовольствие от его быстрых, точных, красивых движений. Откинув «воротник», он отделил череп от позвоночника, а потом, держась за рога, оттащил голову, с которой тяжело свисала мокрая от крови кожа, – все это, и еще его окровавленные руки и грязный защитный мундир, откровенно показывал фонарь. Оставив вандеробо-масая, Гаррика, Римлянина и его брата разделывать тушу при свете керосиновой лампы, остальные – М’Кола с головой куду, дед – с другой головой и я с электрическим фонариком и двумя ружьями – направились к лагерю.

В темноте дед упал, и М’Кола рассмеялся, затем грива головы куду размоталась, залепила ему лицо, и он чуть не задохнулся, и тут мы с дедом расхохотались. Потом М’Кола свалился – новый взрыв хохота. Немного погодя я угодил в какую-то западню, шлепнулся прямо на лицо и услышал, как фыркает от смеха М’Кола и хихикает дед.

– Что это? Комедия Чаплина? – сердито сказал я по-английски. Но оба продолжали посмеиваться, прикрываясь отрезанными головами. Наконец после жуткого пути через лес мы добрались до изгороди и увидели горящий костер. Пробираясь в темноте сквозь колючие ветки, дед снова упал, чем привел в восторг М’Колу, и, когда старик поднимался, не в силах удержать голову куду и страшно ругаясь, я посветил ему фонариком, указывая путь.

Мы подошли к костру, и, когда дед положил голову куду рядом с хижиной, я увидел, что лицо у него все в крови. М’Кола тоже положил голову, которую нес, и, показывая на деда, покатывался от хохота и тряс головой. Тот был совсем измучен, его исцарапанное лицо покрывал слой грязи и крови, но он добродушно хихикал.

– Бвана упал, – сказал М’Кола, изобразив, как я провалился.

Я шутливо замахнулся на него со словами: «Шенци!»

Он снова показал, как я падал, но тут появился Камау. Он с большим уважением пожал мне руки, говоря: «Хорошо, бвана! Очень хорошо!» Потом подошел к головам, глаза у него засверкали, он опустился на колени, гладил рога, ласкал уши и затянул то же монотонное песнопение, как и М’Кола: «Ооо-ооо! Еее-еее!»

Я вошел в темную палатку – ведь фонарь мы оставили свежевальщикам, – снял мокрую одежду и, нащупав в темноте рюкзак, вытащил оттуда пижаму и халат. К костру я вышел в этой одежде и в ботинках с защитой от москитов. Мокрую одежду и обувь я принес к костру, и Камау развесил все на жердях, а башмаки насадил на колья, воткнув их на некотором расстоянии от огня, чтобы не покоробилась кожа.

Я присел на бачок с бензином, прислонясь спиной к дереву, а Камау принес фляжку и налил в кружку виски, я подлил туда воды и, глядя на огонь, потягивал спиртное и испытывал абсолютное счастье, ни о чем не думая и чувствуя, как по телу разливается тепло и все во мне расправляет, как расправляют простыню перед сном. Камау тем временем принес банки с консервами и спросил, что я предпочитаю на ужин. У нас было три банки особого рождественского фарша, три банки лосося и три – консервированного компота, а также много шоколада и коробка специального рождественского сливового пудинга. Я отослал все обратно, гадая, зачем Кейти положил нам фарш. А пудинг этот мы искали вот уже два месяца.

– А где мясо? – спросил я.

Камау принес хлеб и толстое жареное филе газели Гранта, которую Старик подстрелил на равнине, когда мы охотились на дальнем солонце.

– А пиво?

Камау принес литровую бутылку немецкого пива и открыл ее.

Сидеть на бачке было не очень удобно, поэтому я расстелил на высохшей земле перед костром свой плащ, прислонился спиной к деревянному ящику и вытянул ноги. Дед жарил на палочке мясо. Этот кусок он прихватил с собой, завернув в тогу. Вскоре один за другим появились остальные туземцы с мясом и шкурами, я лежал на земле, потягивал пиво и смотрел на огонь, а туземцы болтали и жарили на прутиках мясо. Холодало, ночь была ясная, пахло жареным мясом, дымом, прелой кожей от моих башмаков, и к этому присоединялся запах нашего дорогого вандеробо-масая. Но я не мог забыть особенный запах куду, лежавшего в лесу.

Кто-то из мужчин жарил на пруте большой кусок мяса, кто-то несколько маленьких, они поворачивали прутья, следили, как жарится мясо, и непрерывно болтали. Из деревни пришли еще двое незнакомых мужчин и с ними мальчик, которого мы видели днем. Я ел кусок горячей жареной печени, который снял с вертела вандеробо-масая и недоумевал, куда делись почки. Печенка таяла во рту. Я размышлял, стоит ли встать и залезть в словарь, чтобы узнать насчет почек, но тут М’Кола спросил:

– Пива?

– Давай.

Он принес пиво, откупорил бутылку, и я залпом осушил ее до половины, запивая печенку.

– Да, так жить можно! – сказал я по-английски.

Он заулыбался и спросил на суахили:

– Еще пива?

Мое обращение к нему на английском он воспринимал как привычную шутку.

– Смотри, – сказал я, приставил бутылку ко рту и осушил ее единым духом. Этому я научился в Испании, где так пили из мехов – не глотая. Это произвело большое впечатление на Римлянина. Он подошел, присел на корточки и заговорил. Говорил он долго.

– Все верно, – сказал я ему по-английски. – И катись ты своей дорогой.

– Еще пива? – спросил М’Кола.

– Вижу, ты хочешь меня споить?

– Н’дио – да, – ответил он, делая вид, что понимает по-английски.

– Смотри, Римлянин. – Я стал заливать в себя пиво, но, увидев, что тот пытается повторить мои движения, чуть не поперхнулся и опустил бутылку.

– На сегодня хватит. Больше двух раз за вечер не рекомендуется. Вредно для печени.

Римлянин продолжал говорить на своем языке. Я услышал, как он дважды произнес слово «симба».

– Симба здесь?

– Нет, – ответил он. – Там, – и махнул куда-то в темноту. Я ничего не понял. Но впечатление было внушительным.

– Я убил много симба, – сказал я. – Настоящий убийца симба. М’Кола подтвердит. – Я чувствовал, как на меня накатывает желание похвастаться, но рядом не было Старика и Мамы. Когда тебя не понимают, хвастаться не так интересно, но все же лучше, чем ничего, особенно после пива.

– Поразительно, – сказал я Римлянину, продолжавшему свой бесконечный рассказ. На дне бутылки оставалось немного пива.

– Дед, – позвал я.

– Что, бвана? – отозвался старик.

– Выпей немного пива. Ты старый человек, оно тебе не повредит.

Я видел глаза деда, когда пил, и понял, что ему тоже хочется пива. Он осушил