Ваш вылет задерживается - Бэт Риклз

Наша мясная пирамидобаррикада рушится, когда кто-то с разбегу врезается в нас и сбивает Леона с ног. Мы валимся на пол – куча-мала как она есть – и подвываем от хохота. Только слегка помятый Леон гордо возвышается над полем боя.

Глубокой ночью в аэропорту царит какая-то упоротая анархия: тут же столько народу застряло из-за урагана, столько рейсов задержали. Сумки брошены где попало, люди расселись прямо в проходах, и в довершение всего – наша дурацкая полоса препятствий. Полный бедлам. Все настолько нереально, что напоминает очередь за туалетной бумагой в супермаркете в начале пандемии – я тогда честно ее отстояла. Сейчас даже не верится, что это было взаправду.

Но в этом-то вся и прелесть: все это как будто не взаправду, и я впервые за долгое время чувствую, что могу наконец-то забить на все и просто оторваться.

Часть нашей полосы препятствий оккупируют чьи-то дети, но всем, похоже, пофиг. Весьма предусмотрительный «дружбан жениха» выуживает из рюкзака набор для просекко-понга[42]. Замечаю, как та рыжая девица, которая подслушивала нас в Victoria's Secret, пялится на коробку – то ли с брезгливым любопытством, то ли с холодным интересом. Рыжий парень рядом с ней клюет носом над своей сумкой, глаза закрыты.

Пихаю Фран локтем и киваю на рыжую:

– Может, пригласить ее поиграть? С таким спутником не больно-то повеселишься.

Леон смотрит в их сторону:

– Не, не лезь к ним. Небось злятся, что медовый месяц накрылся.

Франческа издает странный звук – не то давится, не то смеется:

– Медовый месяц? Да они же не пара, балда! Посмотри на них – явные же родственники. Брат и сестра, думаю.

– Да ладно тебе, – отмахивается Леон, но уже без прежней досады. Даже толкает ее плечом – игриво, можно сказать. Бухло и правда здорово его расслабило. – Я слышал, как они болтали. Собирались сказать персоналу, что у них медовый месяц, чтобы попасть на рейс пораньше.

Фыркаю:

– Ну еще бы. Любой попытается втюхать такую байку, чтобы свинтить отсюда побыстрее.

Сидят они совсем не как влюбленная парочка, да и похожи до жути – носы картошкой, один и тот же оттенок волос… Но у обоих обручальные кольца, и это заставляет призадуматься.

Меня осеняет, и я легонько пихаю Леона в бок:

– Иди подкати к ней.

– Чего?

– Ну, если она замужем, сразу скажет. Типа: «Фу, отвали, маньяк, у меня муж буквально под боком».

Леон бледнеет, бросает быстрый взгляд на Франческу и мямлит:

– Ты удивишься, но я как-то не горю желанием прослыть маньяком на весь аэропорт. Да и вообще, я… я не… она не… я…

– Ай, ладно, сама справлюсь. Просто приглашу ее к нам.

Решительно направляюсь к ним, плюхаюсь на краешек свободной скамейки рядом с девицей. На вид ей ближе к тридцати – ровесница Леона и Фран. Смотрит на меня, слегка сморщив нос.

– Привет. Я Джемма.

Долгая пауза. Наконец слышу сухое:

– Привет.

– Хочешь выпить с нами? Или просто потусить. Ночка выдалась – тоска смертная, но игры – это прикольно.

Ее губы кривятся:

– Да, я слышала. Весь Париж слышал, по-моему.

– Надо же показать людям, что они теряют! – смеюсь я, но шутка явно не заходит. – Нет, правда, это весело. А ты тут сидишь одна-одинешенька, грустишь небось…

– М-м-м, спасибо, как-нибудь обойдусь.

– А, ну ладно. – Демонстративно заглядываю ей через плечо, пялюсь на парня. – Передумаешь – подваливай… И парня своего прихвати.

– Он мне не парень.

– Да?

И что это значит? Что он ей больше, чем «парень» – в смысле, вообще «муж», – или наоборот? Бесполезный какой-то разговор. Тьфу.

Предпринимаю последнюю попытку:

– Ну, тогда он сам не знает, что теряет. Такая красавица, как ты, проводит ночь в Париже в гордом одиночестве! Вы же должны вовсю лизаться под Эйфелевой башней! Хотя сойдет и старый добрый французский поцелуй под… лампами третьего терминала Орли.

Она закатывает глаза и молчит.

Потерпев сокрушительное фиаско, поднимаюсь со скамейки и плетусь обратно к Фран и Леону. Леон многозначительно поднимает брови, как будто хочет сказать: вот так приглашение, просто умора. Я корчу рожу и пихаю его в грудь:

– Захлопнись. Ну, подрастеряла обаяние, бывает. Имей снисхождение.

– Ну? Что она сказала? – тормошит меня Фран.

– Ничего. Ноль, зеро. Официально заявляю: я проиграла. Тайна остается нераскрытой. Я не детектив Колин Руни[43].

Фран надувает губы:

– Они брат с сестрой, сто процентов.

Одновременно Леон бормочет:

– Муж и жена, зуб даю.

Они обмениваются сердитыми взглядами, но как-то понарошку, подавшись друг к другу, и я чувствую себя третьей лишней. Леон, выходит, подкатывает успешнее меня?! Это вообще ни в какие ворота! Докатилась…

Прокашливаюсь – оба враз выпрямляются.

Просекко-понг уже в самом разгаре, полосу препятствий полностью оккупировали дети, и мы втроем кучкуемся чуть в стороне. Парни с мальчишника продолжают свои буйные игрища. А я уже достаточно нализалась, чтобы брякнуть:

– Слушай, Леон, а как у тебя с личной жизнью?

Он как раз отхлебнул джина и теперь давится:

– М-м-м…

– Да ладно, Кейли ни черта про тебя не рассказывает, вот те крест. Хотя это ни о чем не говорит, конечно… Она вообще не особо интересуется семейными новостями, а уж делиться ими… В последний раз я от нее что-то слышала про твои серьезные отношения, когда ты с этой, как ее, Эммой мутил в университете.

Фран, чертовка, ловит каждое мое слово, изо всех сил изображая, что ответы Леона ее совершенно, ну ни капельки не интересуют.

– Ну так это… нечего рассказывать-то, – бурчит он и делает еще глоток.

Уши у него полыхают ярко-малиновым. Он резко встает и начинает проталкиваться к нашим вещам в коридоре у сортиров – как будто хочет сбежать от неловкого вопроса.

Мы с Фран, разумеется, топаем за ним.

– Что, серьезно?! После Эммы у тебя никого не было? Ни хрена себе, десять лет с лишним…

Он застывает возле наших сумок и остатков пикника. Из груди у него вырывается тяжкий вздох, он расправляет плечи и откидывает голову назад – будто сбрасывает невидимый груз.

– Сложно все это, понимаешь? Такое чувство, что все от меня чего-то ждут, и надо соответствовать. Начинаешь рассказывать девчонке, что для тебя семья – это главное, и она умиляется… пока тебе не приходится отменять свидание,