Полное собрание рассказов - Курт Воннегут

— Я, — сказала Эмералд, — не собираюсь впадать в панику, пока не удостоверюсь, что есть из-за чего паниковать.

— Может, он не понял, что я там раскокал, — с надеждой спросил Лу.

— Ну да, он ведь мог решить, что это было стекло от твоих карманных часов, — язвительно высказался Эдди, их сын, лениво жевавший якобы гречишный пирог из переработанных опилок.

— Не смей издеваться над отцом! — вскинулась Эм. — И не разговаривай с полным ртом.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто смолчал бы, набив рот этой гадостью, — огрызнулся семидесятитрехлетний Эдди и, взглянув на часы, добавил: — Пора нести завтрак Дедуле, не опоздайте.

— Да-да, пора, — слабым голосом сказал Лу и передернул плечами. — Давай поднос, Эм.

— Мы понесем его вместе.

Храбро улыбаясь, они медленно подошли к двери, которую полукольцом окружали Шварцы с вытянутыми лицами. Эм легонько постучала.

— Дедуля, — радостно позвала она, — завтрак готов.

Ответа не последовало, и она хотела постучать снова, на сей раз громче, но не успели костяшки ее пальцев коснуться двери, как та распахнулась. Стоявшая посреди спальни мягкая, глубокая, широкая кровать с балдахином, являвшая собой для всех Шварцев символ вожделенного сладкого будущего, была пуста.

Дух смерти, внятный Шварцам не более чем зороастризм или причины восстания сипаев, всех лишил дара речи, у них даже замедлилось сердцебиение. Потрясенные, наследники принялись опасливо заглядывать под кровать, под стол, за занавески в поисках того бренного, что могло остаться от Дедули, их общего праотца.

Но вместо своей земной оболочки Дедуля оставил им записку, которую Лу в конце концов нашел на комоде, под пресс-папье — драгоценным сувениром Всемирной выставки 2000 года. Нетвердым голосом он прочел вслух:

— «Один из тех, кому я предоставлял кров и защиту, кому все эти годы передавал свои сокровенные знания о жизни, вчера вечером ополчился против меня, словно бешеный пес, и разбавил — или попытался разбавить — мой антигерасон. Я уже не молод, и мне больше не под силу нести как прежде тяжкое бремя жизни. А посему, пережив вчерашний горький опыт, я прощаюсь с вами. Мирские заботы скоро спадут с меня, словно броня с шипами[65], и я обрету наконец покой. Когда вы найдете эту записку, меня уже не будет».

— Вот это да! Он… даже не дождался… начала Гонок… на пятьсот миль, — прерывисто воскликнул Вилли.

— Или чемпионата мира по бейсболу, — подхватил Эдди.

— И не узнает, вернется ли зрение к миссис Макгарви, — добавил Морти.

— Тут есть еще кое-что, — сказал Лу и продолжил читать вслух: — «Я, Харолд Дэ Шварц, проживающий там-то… настоящим выражаю и довожу до всеобщего сведения свою последнюю волю и этим завещанием отменяю все предыдущие завещания и дополнительные распоряжения к ним, сделанные мною когда-либо прежде»…

— Нет! — перебил его Вилли. — Только не это!

— «…я ставлю условием, — продолжил Лу, — чтобы все мое имущество, любого вида и происхождения, неделимо перешло по наследству в общее пользование всех моих потомков, независимо от возраста, на равных правах и в равной степени».

— Потомков? — переспросила Эмералд.

Лу обвел рукой всех присутствующих.

— Это означает, что теперь мы все одинаково являемся владельцами этих чертовых охотничьих угодий.

Все взоры немедленно обратились к кровати.

— Все? И все одинаково? — подал голос Морти.

— На самом деле, — сказал Вилли, который был старшим из присутствовавших, — это будет та же старая схема, когда старейшины руководят всем, и их штаб находится здесь, и…

— Нет, как вам это нравится?! — перебила его Эм. — Лу принадлежит здесь столько же, сколько вам, и, позвольте заметить, руководить должен старший из тех, кто еще работает. Вы слоняетесь здесь все дни напролет в ожидании своего пенсионного чека, а бедный Лу приползает едва живой после работы и…

— А как насчет того, чтобы дать возможность человеку, который никогда не знал, что такое уединение, хотя бы попробовать, что это такое? — горячо воскликнул Эдди. — Черт возьми, вы, старики, могли сколько угодно наслаждаться уединением, когда были детьми. А я родился и вырос в этой проклятой казарме! Как насчет…

— Да ну? — вклинился Морти. — Не сомневаюсь, что всем вам было несладко, как подумаю, так у меня прямо сердце кровью обливается. А вы попробуйте для потехи провести медовый месяц в коридоре, где полно людей.

— Тихо! — властно прикрикнул Вилли. — Первый, кто откроет рот, проведет следующие полгода в ванной. А теперь вон из моей комнаты. Мне нужно подумать.

В нескольких дюймах над его головой просвистела и, ударившись о стену, вдребезги разбилась ваза. А в следующий момент началась всеобщая свалка: каждая пара отчаянно старалась вышвырнуть другую из комнаты. Боевые союзы создавались и распадались в молниеносно меняющейся тактической обстановке. Эм и Лу вытолкали в коридор, но они сплотились с другими, оказавшимися в такой же ситуации, и штурмом снова овладели комнатой.

После двухчасового сражения, ни на дюйм не приблизившего семейство к какому-либо решению, в квартиру ворвались полицейские.

В течение следующего получаса патрульные машины и кареты «скорой помощи» увезли всех Шварцев, и квартира стала просторной и тихой.

А спустя еще час кадры финальных сцен этого бунта уже наблюдали на телеэкранах пятьсот миллионов восторженных зрителей Восточного побережья.

В тишине трехкомнатной квартиры Шварцев на семьдесят шестом этаже строения двести пятьдесят семь продолжал работать телевизор. Она еще раз наполнилась звуками драки, криками и ругательствами, теперь безопасно доносившимися из динамиков.

На экране телевизора в полицейском участке шла та же битва, за которой следили и Шварцы, и — с профессиональным интересом — их тюремщики.

Эм и Лу поместили в смежные камеры площадью четыре на восемь футов, где они вольготно растянулись на своих койках.

— Эм, — позвал Лу через перегородку, — у тебя там тоже отдельный умывальник?

— Конечно. Умывальник, кровать, лампа — все удобства. Ха! А мы-то думали, что Дедулина комната — верх мечтаний. Как долго это продлится? — Она вытянула руку перед собой. — Первый раз за сорок лет у меня не дрожат руки.

— Скрести