Мой остров тишины - Пак Хэсу

Ныряла я всего тридцать минут, а на то, чтобы надеть и снять костюм, ушло больше получаса. Когда я наконец переоделась, то была совершенно вымотана. С трудом поднялась, выпила чашку кофе — и только тогда немного пришла в себя. Если после каждого погружения я буду так выбиваться из сил, то их у меня ни на что не будет…

Сила кофеина на мгновение разогнала усталость, но вскоре накатила слабость от голода. Я уже собиралась поставить воду и сварить рис, как вдруг чихнула несколько раз подряд. Нос защипало. Голова стала тяжелой, потекло из носа — похоже, я всерьез простудилась. Значит, неизбежное случилось.

Сразу вспоминается вчерашний день. Я, как обычно, в шортах пошла в огород срезать ботву батата и вдруг случайно опустилась коленом прямо на голую землю. От сырой почвы резко потянуло холодом, я вздрогнула и тут же отдернула ногу. По коже побежали мурашки — какое-то зябкое, нехорошее ощущение. Я поспешно закончила работу и вернулась в дом.

Спускаясь по лесной тропе с корзиной ботвы, я подумала, что пора начинать готовиться к зиме. Обидно, что эта теплая свежая осень всего за несколько недель превратится в холодное беспощадное время года.

Вот уже четыре месяца, как я жила на острове. И будучи одна — ныряя каждое утро, собирая морскую зелень, выращивая овощи в огороде, — я поняла важную вещь: чтобы обрести свободу, нужно принять немало неудобств. Жизнь, в которой нет никого, кто приготовит для тебя еду или постирает одежду, — свобода, принадлежащая лишь одному человеку, — неизбежно сопровождается трудностями. И теперь все эти трудности сходятся в одном времени года — в зиме, которая уже на подходе.

То ли потому, что я была слишком легко одета, то ли потому, что все тепло оставила в море, пока ныряла, но, осознав, что заболела, я вдруг почувствовала, как начинает ломить все тело. Словно все клетки одновременно восстали, чтобы упрекнуть меня в легкомыслии. Не успев даже приготовить завтрак, я перерыла аптечку, закинула в рот две таблетки обезболивающего и легла.

Я проспала до обеда, но, проснувшись, облегчения не почувствовала. Теперь гудела голова. По виску словно кто-то ударил молотом, когда я попыталась прикоснуться к нему. Нос щипало и саднило. Ужин пропускать было нельзя, поэтому я достала рис, который приготовила утром, залила его водой и кое-как поела. Застывшие зерна долго не хотели размокать. Я упрямо жевала их, отчего головная боль только усилилась. Раздосадованная своей глупостью, я не сдержалась: «Какая я жалкая! Зачем было так торопиться?»

Слова имеют власть, поэтому после сказанного я показалась себе еще более никчемной. Не в силах стоять прямо, я оперлась о стол, кое-как убрала посуду и приборы, не помыв их, и залезла под одеяло. Еще десять минут назад оно было теплым от моего тела, а теперь уже остыло. Меня начало колотить — зуб на зуб не попадал. Слова «до костей пробирает» и «ломит кости» вдруг обрели буквальный смысл. Подумав, что нельзя засыпать, чувствуя такой холод, я с трудом поднялась, открыла шкаф и достала еще одно одеяло.

В таком состоянии завтра утром я не смогу выйти из дома. Ничего не поделаешь, придется еще один день пролежать. Мысль о том, что мне снова предстоит провести целые сутки вот так, наполнила страхом. Из носа вырывался горячий воздух — то ли от жара, то ли от нарастающего гнева. Стоило дать себе слабину, как остановиться было уже невозможно. Одиночество стало почти осязаемым, и я расплакалась.

Вот оно как, оказывается: боль тела и боль души — совсем разные вещи. Душа похожа на плотину: она терпит физическую боль сколько может, но когда уровень поднимается выше предела, не выдерживает и отпускает. Наверное, слезы в таком случае — это кристаллизовавшаяся боль, выплеснувшаяся в ходе борьбы между телом и душой. В полудреме мои мысли то формировались, то рассыпались.

Долгое время я плавала где-то между сном и явью и, кажется, все-таки задремала. Я проспала десять часов. За окном к закату клонилась луна. Я моргнула. Накануне каждое движение глаз отзывалось болью, но теперь я ее почти не чувствовала.

Рулон туалетной бумаги, которым я ночью вытирала слезы, каким-то образом оказался под матрасом и размотался. Наматывая его обратно, я снова ясно осознала: все это я должна делать сама. И возможно, в этой реальности — где никто не может мне помочь — тоже есть своя форма свободы. У свободы, оказывается, так много значений. Ходить в одиночестве, тосковать в одиночестве, целую ночь болеть в одиночестве — это тоже свобода.

С трудом оторвав себя от кровати, я подошла к камину и села перед ним. К счастью, осталось несколько сухих поленьев. Я подожгла хворост и одно за другим стала подкладывать дрова. В какой-то момент пламя разгорелось и выдохнуло в мою сторону жар. Я не стала уклоняться и приняла его целиком. Как же мне не хватало этого тепла в комнате. Если бы свобода была живым существом и имела температуру тела, она, наверное, ощущалась бы именно так.

Спасибо за работу

Разбирая постель, я заметила, что там, где я лежала, матрас насквозь промок. Похоже, ночью, пока меня ломало от жара, я изрядно пропотела. И вместе с потом изнутри будто вышло что-то большое и тяжелое. Я повернулась к зеркалу — вид у меня был растрепанный, но глаза казались живыми. Телу для восстановления еще нужно было время, но в голове уже прояснилось.

Потирая руками сухое лицо, я стала думать о предстоящих делах. Прежде всего нужно было приготовить завтрак. Ничего тяжелого есть я пока не могла, но силы нужно было вернуть. В таких случаях лучше всего есть жидкую кашу. Стоило определиться с блюдом, как у меня тут же появился аппетит. Я достала кастрюлю, налила в нее воды и поставила на огонь. Только вот что добавить в кашу? Резать овощи нужно мелко — возни много; мясо — с утра тяжеловато.

Я осмотрелась по сторонам и заметила прибрежный фенхель, который выкопала несколько дней назад у кромки песчаного пляжа. Хотела тогда слегка отварить его и заправить, но, пока собирала, запомнила его тонкий аромат. В каше он будет в самый раз. Я занялась фенхелем прямо рядом со