Фома Гордеев - Максим Горький

— Другие отцы вашего брата поленьями бьют, а я пальцем тебяне тронул!

— Видно, не за что было, — спокойно заявил однажды Фома.

Игнат рассердился на сына за эти слова и тон.

— Поговори! — зарычал он. — Набрался храбрости под мягкой-торукой... На всякое слово ответ находишь. Смотри — рука моя хоть и мягкая была,но еще так сжать может, что у тебя из пяток слезы брызнут!.. Скоро ты вырос —как гриб-поганка, чуть от земли поднялся, а уж воняешь...

— За что ты сердишься на меня? — недоуменно спросил Фома отца,когда тот был в добром настроении...

— А ты не можешь стерпеть, когда отец ворчит на тебя... вспор сейчас лезешь!..

— Да ведь обидно... Я хуже не стал... вижу я ведь, как вондругие в мои лета живут...

— Не отвалится у тебя голова, ежели я ругну тебя иной раз...А ругаюсь потому что вижу в тебе что-то не мое... Что оно — не знаю, авижу-есть... И вредное оно тебе...

Эти слова отца заставили Фому глубоко задуматься. Он самчувствовал в себе что-то особенное, отличавшее его от сверстников, но тоже немог понять — что это такое? И подозрительно следил за собой...

Ему нравилось бывать на бирже, в шуме и говоре солидныхлюдей, совершавших тысячные дела; ему льстило почтение, с которым здоровались,разговаривали с ним, Фомой Гордеевым, менее богатые промысловые люди. Ончувствовал себя счастливым и гордым, если порой ему удавалось распорядиться засвой страх чем-нибудь в отцовском деле и заслужить одобрительную усмешку отца.В нем было много честолюбивого стремления — казаться взрослым и деловым человеком,но жил он одиноко, как раньше, и не чувствовал стремления иметь друзей, хотякаждый день встречался со многими из детей купцов, сверстниками своими. Не разони приглашали его покутить, но он грубовато и пренебрежительно отказывался отприглашений и даже посмеивался:

— Боюсь... Узнают отцы ваши про эти кутежи, да как бить васстанут, пожалуй, и мне от них попадет по шее...

Ему не нравилось в них то, что они кутят и развратничаюттихонько от отцов, на деньги, украденные из отцовских касс или взятые под долгосрочныевекселя и большие проценты. Они тоже не любили его за эту сдержанность, вкоторой чувствовали гордость, обидную им.

Он часто вспоминал Палагею, и сначала ему было тоскливо,когда образ ее вспыхивал в его воображении... Но время шло, стирало понемногуяркие краски с этой женщины, и незаметно для него место в мечтах его заняламаленькая, ангелоподобная Медынская. Она почти каждое воскресенье заезжала кИгнату с различными просьбами, в общем имевшими одну цель, — ускорить постройкуночлежного дома. В ее присутствии Фома чувствовал себя неуклюжим, огромным,тяжелым; это обижало его, и он густо краснел под ласковым взглядом больших глазСофьи Павловны. Он замечал, что каждый раз, когда она смотрела на него, глазаее темнели, а верхняя губа вздрагивала и чуть-чуть приподнималась кверху,обнажая крошечные белые зубы. Это всегда пугало его. Отец, подметив его взглядына Медынскую, сказал ему:

— Ты не очень пяль глаза-то на эту рожицу. Она, смотри, —как березовый уголь: снаружи он бывает такой же вот скромный, гладкий,темненький, — кажись, совсем холодный, — а возьми в руку, — ожгет...

Медынская не возбуждала в юноше чувственного влечения, в нейне было ничего похожего на Палагею, и вообще она была непонятна ему. Он знал,что про нее рассказывают зазорно, но этому не верил. Однако он изменилотношение к ней, когда увидал ее в коляске сидящей рядом с толстым барином всерой шляпе и с длинными косичками волос на плечах. Лицо у него было, какпузырь, — красное, надутое; ни усов, ни бороды не было на нем, и весь этотчеловек был похож на переодетую женщину... Фоме сказали, что это ее муж...Тогда в нем вспыхнули темные и противоречивые чувства: ему захотелось обидетьархитектора, и в то же время он почувствовал зависть и уважение к нему.Медынская показалась менее красивой и более доступной; ему стало жаль ее, ивсе-таки он злорадно подумал:

«Противно ей, должно быть, когда он ее целует...»

И за всем этим он, порою, ощущал в себе какую-то бездонную,томительную пустоту, которой не заполняли ни впечатления истекшего дня, нивоспоминания о давних; и биржа, и дела, и думы о Медынской — всё поглощалосьэтой пустотой... Его тревожила она: в темной глубине ее он подозревалпритаившееся существование какой-то враждебной ему силы, пока еще бесформенной,но уже осторожно и настойчиво стремившейся воплотиться...

А между тем Игнат, мало изменяясь по внешности, становилсявсё более беспокойным, ворчливым и всё чаще жаловался на недомоганье.

— Сон я потерял... бывало, дрыхну — хоть кожу с меня сдери,не услышу! А теперь ворочаюсь, ворочаюсь с бока на бок, едва под утро усну...Сердце бьется неровно, то как загнанное, часто так — тук-тук-тук... а то вдругзамрет, кажись, вот сейчас оторвется да и упадет куда-то, в недра самые...Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей!..

И, покаянно вздыхая, он поднимал к небу глаза, уже мутные,утратившие живой, умный блеск.

— Стережет меня смерть где-то поблизости, — говорил онугрюмо, но покорно.

И действительно — скоро она опрокинула на землю его большое,мощное тело.

Это случилось в августе, ранним утром. Фома крепко спал ивдруг почувствовал, что его трясут за плечо и хриплый голос гудит над егоухом:

— Вставай...

Он открыл глаза и увидал, что отец сидит на стуле у егокровати, однозвучно и глухо повторяя:

— Вставай, вставай!..

Только что взошло солнце, и свет его, лежавший на белойполотняной рубахе Игната, еще не утратил розовой окраски.

— Рано, — сказал Фома, потягиваясь.

— После выспишься...

Лениво кутаясь в одеяло, Фома спросил:

— Али надо что?

— Да встань ты, братец мой, пожалуйста! — воскликнул Игнат иобиженно добавил: — Стало быть, надо, коли бужу...

Всмотревшись в лицо отца, Фома увидал, что оно серо, устало.

— Нездоровится тебе? Доктора, что ли?

— Ну его! — махнул Игнат рукой. — Чай, я не молоденький... ибез того знаю...

— Что?

— Да... уж знаю! — таинственно сказал старик и страннокак-то оглядел комнату. Фома одевался, а отец его, опустив голову, медленноговорил:

— Дышать боюсь... Такая у меня мысль, что, если я вздохнутеперь всей грудью, — сердце должно лопнуть... Сегодня воскресенье! Послеранней-то обедни за попом пошли...

— Что ты эта, папаша! — усмехнулся Фома.

— Ничего я... Умывайся да иди в сад... велел я туда самоварподать... На утреннем-то холодке и попьем чаю... Очень мне чаю хочется,густого, горячего...