Спросите у пыли - Джон Фанте

— Хотелось увидеть тебя, — ответил я.

— Я сегодня не могу.

— Давай встретимся попозже, — предложил я.

— Не могу, я занята.

— Ничего ты не занята. Давай встретимся, — настаивал я.

Она открыла дверцу с моей стороны, чтобы я освободил место, но я не двигался.

— Пожалуйста, уходи, — попросила она.

— А мне некуда.

Сэмми улыбнулся. Лицо Камиллы вспыхнуло от гнева.

— Убирайся к черту!

— И не подумаю, — сказал я спокойно.

— Да ладно тебе, Камилла, пойдем, — сказал Сэмми.

Вцепившись в мою руку, она попыталась вытащить меня из машины.

— Почему ты так себя ведешь? — кричала она, дергая меня за свитер. — Ты что, не видишь, что я не хочу иметь с тобой никаких дел?

— Я остаюсь, — твердил я.

— Дурак!

Сэмми пошел по направлению к улице. Она догнала его, и они пошли рядом, а я остался один, ужасаясь и вяло ухмыляясь тому, что я наделал. Как только они скрылись из виду, я вылез из машины и вернулся в свою комнату. Я поверить не мог в то, что сотворил. Усевшись на кровать, я попытался вытравить этот эпизод из своей памяти.

Вдруг в дверь постучали. Я и ответить ничего не успел, как дверь распахнулась, и я увидел женщину, которая смотрела на меня и как-то очень своеобразно улыбалась. Это была не высокая и не красивая женщина, но вполне зрелая и привлекательная с черными и беспокойными глазами. Они сверкали — глаза женщины, хватившей слишком много бурбона, — очень яркие, почти стеклянные и чрезвычайно дерзкие. Она замерла в дверном проеме и молчала. Одета она была со строгой тщательностью: черный жакет с меховой отделкой, черные туфли, черная юбка, белая блузка, в руках — ридикюль.

— Здравствуйте, — вымолвил я.

— Что вы делаете? — неожиданно спросила она.

— Просто сижу.

Я перепугался. Присутствие и вид этой женщины парализовали меня. Возможно, шок вызвало неожиданное ее появление, возможно, этому способствовало мое неуравновешенное состояние в тот момент, но ее близость и этот сумасшедший блеск стеклянных глаз вызывали во мне желание наброситься на нее и избить, так что мне даже пришлось сдерживать себя. Правда, длилось это совсем недолго, и вскоре странное желание исчезло. Женщина прошлась по комнате, не отрывая от меня надменного взгляда. Я отвернулся и стал смотреть в окно, смутила меня не ее надменность, нет — странное желание снова пронзило меня, словно пуля. В комнате запахло духами, такой аромат витает в холлах роскошных отелей, все это окончательно выбило меня из колеи.

Когда она подошла ко мне совсем близко, я даже не встал, только набрал воздуху полную грудь и наконец снова отважился посмотреть на нее. Кончик нос у нее был слегка толстоват, что, впрочем, не выглядело уродством, толстые губы она не румянила, их истинный цвет был розовый. Но вот что действительно меня притягивало в ней, так это глаза: их ослепительный блеск, их животное жизнелюбие и бесстыдство.

Она повернулась к столу и выдернула лист из печатной машинке. Я не понимал, что происходит, просто сидел и молчал. Я уловил запах спирта в ее дыхании и еще очень специфичный и в тоже время характерный дух разложения, сладковатый и претящий, дух старости, дух женщины, превращающейся в старуху.

Она бегло просмотрела текст, он не впечатлил ее, и она швырнула бумагу через плечо, лист вошел в штопор и рухнул на пол.

— Плохо, — резюмировала она. — Вы не писатель. Совсем не умеете излагать.

— Большое спасибо, — сдержанно отреагировал я и попытался выяснить причины столь необычного визита.

Но женщина, похоже, утратила способность воспринимать чужие вопросы. Тогда я подскочил с кровати и предложил ей единственный свой стул. Она поглядела задумчиво сначала на стул, затем на меня и, усмехнувшись такой пустой затее, как просто сидение, отказалась. Она пошла по комнате, читая надписи, которые я расклеил на стенах. Это были цитаты, выписанные мной из Менкена, Эмерсона и Уитмена. Она фыркала на каждую выдержку. Фу, фу, фу! При этом топорщила пальцы и кривила губами. Наконец странная гостья уселась на кровать, скинула жакет на локти, руки в боки и уставилась на меня с недопустимым презрением. Медленно, с надрывом она продекламировала:

Кем быть мне, как не пророчицей и лгуньей,

Чья мать лесная ведьма,

а отец монах заблудший?

Зачатой на распятье и в пучине вод рожденной,

Кем быть мне,

как не дщерью, дьяволом крещенной?

Это была Миллей, я сразу узнал ее стихи, а она все читала и читала. Наверное, она знала из Миллей больше, чем сама Миллей. Закончив декламацию, она посмотрела на меня и воскликнула:

— Вот это литература! Вы и понятия не имеете, что такое настоящая литература! Да вы просто болван!

К тому времени мои душевные тоны только-только стабилизировались, но после такого вероломного оскорбления во мне снова забушевал ураган.

Я попытался возразить, но она прервала меня и, словно невозмутимый Бэрримор, заговорила на низких, трагичных тонах о том, какая на всем этом лежит печать грусти, глупости, абсурда и сострадания к такому бездарному и беспомощному писателю, каким являюсь я, погребенному навеки в дешевом отеле Лос-Анджелеса, крапающему банальности, которые никто и никогда в мире читать не будет.

Она повалилась на спину, подложила руки под голову и, глядя в потолок, мечтательно заключила:

— Сегодня вы будете любить меня, вы, литературное посмешище… Да, сегодня…

— Скажите, что все это означает? — не выдержал я.

Она улыбнулась.

— Разве не ясно? Вы никто, я, возможно, и была кем-то, поэтому соединить нас может только любовь.

Дух от нее исходил настолько сильный, что он быстро пропитал всю комнату, и теперь я ощущал себя здесь совершенно чужим. Я подумал, что было бы неплохо выйти на улицу глотнуть свежего ночного воздуха, и предложил ей прогуляться.

Она резво поднялась.

— Знаете что, у меня есть деньги, много денег! Мы пойдем и выпьем где-нибудь?

— Почему бы нет, — согласился я, — неплохая идея, — и принялся надевать свитер.

Когда я повернулся, она стояла рядом и дотронулась кончиками пальцев до моих губ. Этот мистический, приторный запах, исходящий от ее тела, заставил меня отшатнуться к двери, которую я распахнул и которой прикрылся, будто пропуская даму вперед. Мы спустились вниз и вышли в вестибюль. Я был рад, что хозяйка уже легла спать, нет, причин для беспокойства не было, но все же мне не хотелось, чтобы мисс Харгрейвc видела меня с этой женщиной. Я попросил свою спутницу пересечь вестибюль на цыпочках, и она согласилось, мало того, она ужасно обрадовалась, словно бы ей предложили маленькое рискованное приключение, в порыве она крепко сжала мою руку.