Спросите у пыли - Джон Фанте

К моменту, когда я увидел его, выворачивающего из-за угла, я уже осознавал, что телеграмма — грубая ошибка. Я выскочил на улицу, остановил почтальона и стал объяснять ему, что это я написал телеграмму, но теперь не хочу, чтобы ее доставили адресату: «Это просто ошибка», — аргументировал я. Но он и слушать ничего не хотел — длинный, худой, с прыщавым лицом. Я предложил десять долларов. Он покачал головой и улыбнулся как-то многозначительно. Двадцать долларов, тридцать.

— Нет, даже за десять миллионов, — был его ответ.

Я снова укрылся в подъезде и оттуда стал наблюдать за тем, что произойдет дальше. Камилла была изумлена. Я видел ее недоумевающее лицо, когда она тыкала в себя пальцем, не веря, что ей пришла телеграмма. Даже после того, как она расписалась в получении, она все стояла с телеграммой в руке и смотрела вслед удаляющемуся почтальону. Когда же она наконец решилась раскрыть послание, я закрыл глаза, а когда снова открыл, она уже читала телеграмму и смеялась. Затем она отошла к стойке и протянула мое признание бармену с лицом желтушного цвета, ну, тому, которого мы подвозили прошлой ночью. Он прочитал без эмоций и передал другому бармену. Тот тоже остался равнодушным. За это я был им весьма благодарен. И когда Камилла взялась перечитывать телеграмму, мне даже стало приятно, но вот когда она положила бланк на стол, за которым выпивало с полдюжины мужиков, моя нижняя челюсть отвисла — я был уничтожен. Гогот был слышен даже в подъезде. Содрогаясь, я кинулся прочь.

На Шестой я свернул за угол и двинулся к Мэйн. Я брел без всякой цели, пробиваясь сквозь толпы помятых, голодных бродяг. На Второй я остановился возле танц-клуба. Красочные афиши сулили восхитительный отдых в компании сорока прекрасных девушек и Лонни Киллулы с его сказочными гавайскими мелодиями. По высокой каменной лестнице с блуждающим эхом я взошел к окошку кассы и купил билет. В зале действительно было сорок женщин, все они стояли вдоль стены, лоснящиеся в своих облегающих вечерних платьях, большинство — блондинки. Никто не танцевал, ни единой души. На сцене оркестр из пяти человек с неистовством наяривал зажигательную мелодию. Человек пять посетителей, как и я, мялись возле невысокой плетеной изгороди прямо напротив девушек, которые различными знаками и телодвижениями пытались заманить нас. Я изучил ассортимент, выбрал блондинку в понравившемся мне наряде и оплатил пять танцев. Затем подал знак избраннице, и она порхнула в мои объятия, как давнишняя любовница. Мы летали по дубовому паркету два танца подряд.

Она пыталась утешить меня, называла «милым», но я мог думать только о той девушке, что находилась в двух кварталах, я видел себя лежащим возле нее на песке в полном оцепенении, как круглый идиот. Это было невыносимо. Отдав слащавой блондинке все билеты, я покинул зал и вышел на улицу. Прослонявшись бесцельно некоторое время, я остановился возле уличных часов и понял, что жду одиннадцати часов — время, когда закрывается «Колумбийский буфет».

Я был там в десять пятнадцать. Отыскав на стоянке ее автомобиль, я забрался на драное сиденье и стал ждать. В дальнем углу стоянки располагался навес, под которым смотритель вел свои записи. На крыше навеса были часы с неоновым циферблатом. Я не сводил с них глаз, наблюдая, как красная минутная стрелка неумолимо приближается к одиннадцати. Корчась и извиваясь от страха снова предстать перед Камиллой, я наткнулся рукой на что-то мягкое. Это оказалась шотландская кепка — черная с маленькой пампушкой на макушке. Я ощупал ее и обнюхал. Она пропиталась запахом Камиллы. Это было то, что нужно. Я сунул находку в карман и смылся со стоянки. Взобравшись по ступеням Энжелс-Флайт, я бросился к отелю. Оказавшись в своей комнате, я извлек кепку из кармана и бросил ее на кровать, затем быстро обнажился, выключил свет, лег рядом и, содрогаясь, взял вещицу в руки.

Следующий день — день поэзии! Создай для нее поэму, Артуро, выплесни свою душу потоком нежнейших ритмов. Но оказалось, что я не умею писать стихи. «Любовь — морковь» — вот все, что у меня получалось, банальные рифмы, пошлые сантименты. Черт возьми, да какой я писатель, если не могу сложить маленькое четверостишье, я пустое место в этом мире. Я подскочил к окну, воздел руки к небесам и погрозил им. Пустышка, дешевая фальшивка, не писатель и не любовник, ни рыба ни мясо!

Что же случилось после?

Я позавтракал и отправился в маленькую католическую церковь, что располагалась на самом гребне Банкер-Хилла. Домик приходского священника располагался за зданием церкви. Я позвонил, появилась женщина в фартуке. Руки у нее были по локоть в муке и тесте.

— Я хочу видеть пастора.

Женщина приблизилась, и я смог рассмотреть квадратную челюсть и пару враждебно-пронзительных серых глаз.

— Настоятель занят, — ответила она. — Что вы хотели?

— Хочу видеть его.

— Говорю вам, он занят.

И тут в дверях появился он — коренастый, мускулистый, с сигарой во рту — мужчина лет пятидесяти.

— Что такое? — спросил он.

Я объяснил ему, что хотел бы поговорить наедине, что у меня проблемы личного характера. Женщина презрительно фыркнула и удалилась. Священник открыл дверь и повел меня в свой кабинет. Это оказалась маленькая комнатка, заваленная книгами и журналами. У меня разбежались глаза. В одном углу я заметил огромную стопку журналов Хэкмута. Я шагнул к ней и вытянул номер с «Собачкой». Священник тем временем уселся.

— Отличный журнал, — сказал я. — Лучший.

Священник забросил ногу на ногу и вынул сигару изо рта.

— Гнилая начинка, — проронил он.

— Не могу согласиться, я имею честь быть постоянным автором этого издания.

— Вы? И что же вы опубликовали?

Я раскрыл перед ним на столе журнал. Он глянул и отодвинул его в сторону.

— Я читал этот рассказ — лицемерный вздор. А ваша ссылка на Святое причастие — гнусная и низкая ложь. Вам должно стыдиться за написанное.

Он откинулся на спинку кресла, недвусмысленно намекая, что презирает меня. Его злые глаза сверлили мой лоб, сигара шастала из одно угла рта в другой.

— Итак, — заговорил он, — зачем вы хотели видеть меня?

Сесть мне не предложили. Более того, он ясно дал понять мне, что я не должен прикасаться ни к чему в его кабинете.

— Это насчет девушки, — выдавил я.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего, — начал я и осекся.

Я не мог с ним разговаривать. Он ранил меня в самое сердце. Лицемерный вздор! Богатейшая палитра тончайших нюансов, роскошные диалоги, глубочайший лиризм — и все это он называет лицемерным вздором. Поскорее закрыть мои уши, бежать из этого места, не слышать этих слов. Лицемерный вздор!

— Я передумал, не хочу говорить об этом.

Он поднялся и направился к двери.

— Очень хорошо, до свидания.

Я вышел на улицу. Жаркое солнце ослепило меня. Прекраснейший образец американской литературы, и этот человек, какой-то священник, обзывает его лицемерным вздором. Да, возможно, этот эпизод с Причастием и не совсем правдоподобен, может, этого и не было на самом деле, но Боже ж мой, какая психологическая нагрузка! Какая проза! Абсолютная красота!