Ты пахнешь как спасение - Эллин Ти

иначе), потому что он верит в то, что после окончания вуза я буду работать в его компании. Противостоять ему я не могу, на это никогда нет ресурса и желания, потому что обычно непокорность стоит мне слишком дорого. А заступиться за меня и мое мнение некому: маме некогда, у нее салоны, пилинги, маникюры и наверняка что-то еще очень важное, а бабушка, которая была единственным человеком на моей стороне, умерла еще шесть лет назад.

Я совершенно одна в этой попытке сражения с маминым мужем, но я без шуток окружена слишком большим количеством присмотра. Начиная от камер в доме и наверняка даже в моей комнате, заканчивая тем, что за мной от дома до универа и обратно ходит охрана, которая не выпускает меня из вида.

С учебы строго домой на его машине с водителем, из дома только на учебу, а если вдруг мне нужна новая одежда, мне все привозят на дом, и не нужно никуда выходить.

Девчонки еще в школе завидовали этой жизни: отчим-бизнесмен и исполнение всех желаний по щелчку пальцев, личный водитель и мордоворот в костюме всегда под боком, ну разве не рай? Именно так и казалось со стороны, но… С самого первого дня жизни в этом доме с этим мужчиной это было не больше чем золотой клеткой. Клеткой с колючей проволокой – и будь она хоть бриллиантами усыпана, выбраться из нее нереально, и она постоянно делает больно.

Олег… я его ненавижу. Он забрал у меня маму. Потому что от моей заботливой и внимательной мамочки, которая забирала меня из сада в пять лет, не осталось и следа. Он забрал у меня детство, потому что никогда в жизни я не могла даже одноклассников пригласить в гости. Он отобрал у меня подростковый период, возможность впервые влюбиться… Потому что, когда в тринадцать я принесла домой букет от мальчика, что учился на год старше, я выслушала огромную лекцию о том, почему мне нельзя принимать цветы от парней, почему я должна держаться от них подальше и почему я не могу доверять никому, кроме него. Помимо лекции была еще сильная пощечина и такой толчок в спину, что я тут же упала и разбила коленки. Он всегда так делал, и это каждый раз вводило меня в ступор и убивало изнутри, но, когда я пыталась пожаловаться на это маме, она говорила только одно:

– Не выдумывай, малышка, Олег любит тебя как родную дочь!

Но нет. Дочерей не любят так. Это ненормальное поведение, и мне не требовалось много времени, чтобы понять это. Он обращался со мной ужасно с первого дня моего появления в этом доме. Морально уничтожал, наносил увечья, кричал, унижал. А мама все еще отказывалась меня слушать. Естественно. Ведь скандал с мужем ей ни к чему: из нас двоих она как раз та, кто ни в чем себе не отказывает. Она живет свою лучшую жизнь, ее никто не держит взаперти, мама даже как-то ездила в отпуск с подругами, и клянусь, это была худшая неделя в моей жизни. Он тогда вызверился на меня за сожженную яичницу. Я выслушала столько гадостей, что не смогла не заплакать, а потом он пытался обнять, чтобы помириться, а когда я его оттолкнула, он ударил меня наотмашь. Я вообще никогда не нуждалась в этом человеке, мне не нужно было его воспитание, мне не требовался отчим в принципе, но мои желания мало кого волновали всю мою чертову жизнь.

Через двадцать минут скучнейшая пара наконец-то закончится. Я рисую на полях в тетради героев моей новой сказки и делаю вид, что не замечаю перешептывания парней позади меня. Но мне на них все равно, если честно, я привыкла к разговорам о себе.

Я ничего не пишу на лекциях, потому что мне не нравится. И из принципа. Я хочу, чтобы меня с позором выгнали отсюда и Олег захлебнулся от возмущения. Но это мой ему протест, пусть глупый и детский, но на большее у меня нет возможности, а на это вполне хватает сил.

В тетради по гражданскому праву нет ни капли гражданского права. Зато есть семь страниц моей сказки о девочке-путешественнице, которая искала свое счастье, и пара рисунков на ту же тему. Я давно пишу сказки, это моя отдушина, моя любовь, моя возможность проживать детство, которого меня лишили. Писательство – моя тайна, которой я ни с кем никогда не поделюсь. Слишком личное. А еще я дико боюсь, что об этом узнает Олег… Именно поэтому я стараюсь быть предельно осторожной со всеми своими набросками.

– Кать, – слышу шепот сзади, не реагирую. Это Артур, мой одногруппник, он с первого дня время от времени от меня что-то хочет. То посмеяться, то задеть, то даже предложить прогуляться. По понятным причинам я не реагирую на него никак и никогда, но сегодня он зовет меня уже раз тринадцатый, поэтому я не выдерживаю и поворачиваю к нему голову.

– Что?

– Слушай, мне тут никто не верит, что ты со мной гулять пойдешь, а я верю, что согласишься! Пойдем гулять, а? Помоги сохранить честь и достоинство перед друзьями, не хочу быть балаболом.

– Ты чуть ли не споришь на меня, а я твою честь сохранять должна? У тебя странные представления о девушках, Артур, найди другую дурочку.

– Да вот понимаешь, в чем дело. – Он внезапно теряет интерес к лекции (он у него вообще был?) и подсаживается ко мне. Напрягаюсь сразу же. Я не особо жалую вторжение в мое личное пространство без разрешения. Уже много лет ненавижу его от одного человека и сторонюсь других из-за него же, хотя что врать, Артур сильно приятнее Олега. – Дело в том, что другие-то дурочки согласны без сопротивлений! Это ты у нас только стойкая, как оловянный солдатик, и непробиваемая, как бетонная стена. До свадьбы бережешь себя, да, Катюш?

Краем уха я слышу, как лектор отпускает нас на десять минут раньше, и тут же начинаю собирать свои вещи. Я не хочу отвечать на идиотские вопросы, я не готова заводить разговор на эту тему, в конце концов, я просто не могу ни с кем пойти гулять.

Но когда я выхожу из кабинета, Артур догоняет меня и закидывает руку мне на плечи, резким движением прижимая к себе.

– Да ладно тебе, Катюх, ну будь человеком, всего одна прогулка! Или поцелуй, а? Всего один.

Этот «всего один поцелуй» будет стоить мне слишком много нервов, конечно, я не