Избранное - Леонид Караханович Гурунц

В погоне за мнимой мухой птица клюет сердцевину, рассыпая золотистую пыль. А обманщику только это и надо.

Но вереск, невзрачный вереск, усыпанный жесткими лепестками… Зачем я охочусь за ним? Мне он, конечно, ни к чему. Я ищу его для Асмик: говорят, шелковичные черви любят вить коконы в его ветвях.

Что за наказание! Раньше этого добра было сколько хочешь и где хочешь, а теперь даже на Качал-хуте ни куста. Нашлись более расторопные шелководы, чем Асмик. Говоря честно, я радуюсь тому, что так мало попадается кустов вереска: пусть Асмик видит, как я стараюсь для нее.

Правда, моя добыча достается не ей одной. Вместе с нами и Арфик. И хорошо, что она с нами. Я забираюсь как можно выше, преодолевая кручи. Найденные кусты я делю между Асмик и Арфик поровну.

Пусть не думает Асмик, что я умираю по ней.

Арфик в восторге. Никогда она не ждала от меня ни такой щедрости, ни такого внимания.

Мимо нас по крутой тропинке проносится ливень щебня. Через минуту из-за кустов появляется Васак с целым ворохом вереска.

Лицо и руки его в ссадинах.

Васак кладет кучу вереска перед Асмик и победно смотрит на меня.

Я молчу. Опять ты, Ксак, перещеголял меня!

*

Ни свет ни заря прибежал Сурик.

— У Асмик беда! Из коконов бабочки вылетают, — залпом выпалил он.

Мать ударяет себя по бедрам.

— Бедная девочка, сколько мучилась с этими обжорами! — сокрушается она.

Я не понимаю, что за беда, если из коконов вылетают бабочки. Я не Сурик, в дела девочек не вникаю. Но мать жалеет Асмик — значит, действительно что-то стряслось. Сам того не замечая, я оказываюсь возле дома Аракела. Сегодня у него плотничают Айказ и Азиз. Через забор они машут мне рукой. Я смотрю мимо, мне не до них. Как узнать, что приключилось у Асмик?

Войти в дом через калитку я не смею — ребята будут дразнить. Забираюсь на крышу. Сурик, обдирая пальцы, карабкается за мной. Осторожно заглядываю в ертик — отверстие в крыше. В комнате тучей носятся куцекрылые бабочки. Некоторые показываются в отверстии ертика. Летать они не умеют. Тяжелые, неуклюжие, они падают тут же на крышу у самого ертика.

Я хорошо вижу растерянно мечущуюся по избе Асмик, вижу Арфик, деловито и проворно обрывающую коконы с кустов. Как хотелось мне чем-нибудь помочь… Но со двора доносится стук топора, и я беспомощно торчу на крыше дома.

Хлопнула калитка. Вышла Арфик и торопливо пустилась вдоль улицы. Она, должно быть, спешила домой. Я соскакиваю с крыши, догоняю ее.

— Что там случилось?

Арфик на минуту останавливается. У нее сердитое лицо.

— Ты думаешь, шелк добыть — все равно что горшок слепить? — набросилась она на меня. Видя недоумение на моем лице, она добавила: — Асмик сама виновата, передержала. Не убила гусениц в коконе. Вот и вылетели.

Я не понимаю всех слов Арфик. Не знаю, как можно убить гусениц в коконе? И что из того, что вылетели какие-то бабочки?

И в самом деле я не знал, что гусеница, окукливаясь, под серебристым покровом, проходит свой трудный возраст, превращаясь в бабочку.

— Ошпарила бы коконы кипятком, я бы посмотрела, как бы вылетели бабочки, продырявили шелк, — говорит Арфик, словно угадывая мой немой взгляд.

Спохватившись на полуслове, она снова устремляется вперед. Я еле успеваю за ней.

— Весь шелк пропал? — допытываюсь я.

— Нет, не весь, — бросает Арфик на ходу, — больше половины спасли.

Незаметно мы очутились возле дома Арфик.

— Заходи, посмотри, как пригодился мне твой вереск, — неожиданно предлагает она.

— Вереск? Какой вереск?

Арфик удивленно таращит глаза:

— Забыл, как вы с Васаком старались?

— А-а… — вспоминаю я.

Делать нечего, я иду за Арфик в ее червоводню. Нет, неправда, я иду в этот дом охотно. Меня разбирает любопытство. Хочу видеть, какую службу сослужил мой вереск.

Я переступаю порог — и жмурюсь. На том месте, где раньше пол был устлан червями, молочным облаком вздымаются кусты вереска, обильно усыпанные белоснежными коконами.

Хлопая дверью, в избу то и дело входит Мариам-баджи. Она сгребает в подол собранные в кучу коконы и мгновенно исчезает.

В окно я вижу, как она подходит к костру и прямо из подола высыпает их в кипящий котел. Возле нее маячит Сато, жена Хосрова. Склонившись, она заглядывает в котел. Слышу ее неторопливый говорок:

— У твоей Арфик золотые руки! Говорят, государство ссуду дает под шелк. Неплохо заживете.

Мариам-баджи отворачивается и незаметно три раза плюет через плечо. Должно быть, от сглаза. Старуха Сато не унимается:

— Вот внучку Аракела жалко: тоже старалась девочка, а шелка как и не было…

Арфик тащит меня в другой конец избы, чтобы похвалиться своими желтыми коконами. Но мне все равно, какого они цвета. Мне достаточно знать, что вереск, добытый с таким трудом, пригодился ей.

Я снова подхожу к окну. Мариам-баджи, опустившись на корточки, дует на угли. Сато все заглядывает и заглядывает в котел.

— И поделом ей! — слышу я голос Мариам-баджи. — Не зевай, не заглядывайся на мальчишек раньше времени. У моей Арфик бабочки не разлетятся…

От слов Мариам-баджи, словно от сильной затрещины, я вздрагиваю. Теперь эта сорока ославит Асмик на весь Нгер! В следующую минуту я убегаю.

*

Я запускаю палкой в отяжелевшие от плодов ветви груши, крохотным камешком спугиваю воробьев, весело чирикающих в густой зелени тутовника.

Я волен делать все что душе угодно. Захочу — съем грушу, а захочу — абрикос. Кто меня пальцем тронет в своем саду?

Мы с Аво возвращаемся из гончарной. Идем по тихим улицам Нгера, осененным деревьями. Аво говорит взахлеб о первом вылепленном им кувшине, о своей большой радости, но я его не слушаю. В голове тесно от дедовых слов, от присловий, которые он теперь сыплет целыми пригоршнями. Он думает поговорками привязать меня к гончарному кругу.

Я одну за другой вспоминаю все поговорки, хочу уловить тайный их смысл.

Новый поток пословиц обрушивается мне на голову. Не пословицы, а намеки и полунамеки. В них опять я, трудный, неблагодарный мальчишка, пренебрегший дорогой отцов. Ах, какие это были слова! И как больно жалили они мое сердце!

Аво шагает рядом со мной, весело посвистывая. Он счастлив. Он теперь гончар.

Мой друг, мой брат, гончар Авет, помнишь ли ты эти поговорки?..

Стоит у дороги грабовое дерево. Мне знакома каждая трещина на кривом стволе. На нем есть зарубки. То наши метки. Мы с Васаком в год раз, а то два, становясь у дерева,