Дом с золотой дверью - Элоди Харпер

Парис медленно кивает и закрывает дверь. Амара поворачивается к Филосу.

— Назад дороги нет, — произносит она. — Останься со мной.

— Хорошо, — отвечает он.

Глава 5

Речи рабов; сальные словечки; мерзкие сплетни уличных торговцев.

Марциал. Эпиграммы, 10.3

В воспоминаниях Амары таверна «Воробей» была просторнее и чище. Трудно представить, что раньше Амара проводила здесь долгие часы и чувствовала себя в безопасности. Когда в дверях возникают Амара и Филос, в таверне воцаряется потрясенное молчание. Единственные женщины, переступающие порог этого заведения, — проститутки. Зоскалес не сразу узнаёт в посетительнице подругу.

— Амара! — восклицает он и тут же отступает, не зная, как подобает приветствовать бывшую рабыню. Он переводит взгляд на Филоса. — А это твой… — Зоскалес явно недоумевает, кем Амаре приходится Филос: патроном или охранником.

— Это Филос, эконом моего патрона, — отвечает Амара. — Прости, у меня совсем мало времени. Я пришла выкупить Викторию. Будешь моим свидетелем?

— Вздумала враждовать с Феликсом? — Лицо Зоскалеса больше не излучает приветливость. — Ты же знаешь, что я тебе в этом не помощник.

— Нет! — натянуто усмехается Амара. — Я бы не посмела! Мне нужен свидетель. Только и всего.

Хозяин таверны настороженно кивает.

— Ладно. Я спрошу у Феликса, не против ли он. А пока тебе лучше подождать на улице. Тебе здесь не место.

— А где Никандр? — спрашивает Амара, пытаясь заглушить обиду от слов старого друга.

— Я его продал, — отвечает Зоскалес. Амара прикрывает рот ладонью. Потерять того, кто любил Дидону, — значит утратить еще одну часть подруги. Почувствовав горе Амары, Зоскалес смягчается. — Пойми, я сделал это ради его же блага, — говорит он, понизив голос. — Я боялся, что после смерти Дидоны он скажет Феликсу что-нибудь не то. Теперь он работает у Аселлины на виа Венериа.

— Спасибо, — кивает Амара. Они с Филосом выходят из таверны. Толпа на площади расступается; во взглядах читается смесь любопытства и злобы. Амаре начинает казаться, что, вероятно, надежнее было бы все же заключить сделку в кабинете Феликса.

Стоя у края дороги, Амара смотрит в сторону борделя. Ей так хорошо знаком силуэт Феликса и даже его походка, что можно было бы подумать, что она пришла на встречу с давнишним другом. Но когда Феликс приближается и черты его лица становятся различимы, в душе Амары вновь вспыхивает отвращение. «У Дидоны был нож, предназначенный ему». Отпрянув, Амара чувствует, как Филос кончиками пальцев касается ее руки. Когда-то Амара с Дидоной переговаривались, используя этот рабский безмолвный язык жестов. «Но теперь я свободна, — напоминает себе Амара. — Феликс не властен надо мной».

Вслед за господином идут Бероника с Викторией, и при виде подруг у Амары сжимается сердце — так сильно она скучала. Ей требуется усилие, чтобы не броситься их обнимать. Феликс не тратит время на приветствия, да и расстояние между ним и собеседницей его не смущает. Он так близко подошел к Амаре, что она чувствует, как неловко от этого Филосу.

— Какую из них ты хочешь? — Феликс машет рукой в сторону женщин. — Или ты пришла за обеими?

Амара вглядывается в лица Виктории и Бероники, полные иступленной надежды, и ее пронзает мучительная боль. Феликс сразу же выбил почву у нее из-под ног.

— Я пришла… — Амара осекается. Она не может сказать правду при Беронике. — Я пришла за обеими.

— Тогда с тебя пятнадцать тысяч сестерциев, — отвечает Феликс. Услышав, что сутенер дал отпор расфуфыренной особе, мужчины, стоящие у таверны, оглушают площадь смехом.

— Ты в своем уме?! — От злости Амара вдруг становится похожа на себя в прошлом, когда она была куда грубее, чем сейчас.

— Слишком дорого? — Феликс приподнимает брови. — По-твоему, они этого не стоят? Надо же, ты назначаешь цену дружбе! — с этими словами Феликс поворачивается к рабыням. — Видимо, она вас все же не любит.

Феликс искоса смотрит на Амару и ждет, что она вот-вот сдастся, но гнев заглушает боль в ее душе.

— Шлюхи стареют быстрее всех на свете, — произносит Амара с такой же холодностью, с какой к ней обращается Феликс. — Так ты сказал мне однажды. Эти двое с каждым годом будут только терять в цене, и ты это знаешь. Так что я бы на твоем месте не ехидничала. Если, конечно, прибыль все еще тебе важна.

Смотреть на подруг становится невыносимо, и Амара сверлит взглядом Феликса. По подрагивающим желвакам она понимает, что он стиснул челюсти. Ничто так не раздражает его, как публичное унижение.

— Пятнадцать тысяч — мое последнее слово.

— Три. — Амара называет сумму, за которую, как она надеялась, Феликс уступит одну рабыню.

— И кто из нас рехнулся?! — смеется Феликс. — Понятное дело, ты не можешь позволить себе двух разом, так что не трать мое время. Какую берешь? — Феликс локтем подталкивает Беронику вперед. — Вот эта помоложе. И дольше мне прослужит. Но она ленивее.

Бероника теребит висящую на шее дешевую камею — Амара помнит, что это подарок Галла, любовника рабыни. На лице у Бероники написана такая растерянность, что у Амары к глазам подкатывают слезы.

— А можешь взять мою самую трудолюбивую шлюху. — Феликс тычет большим пальцем в Викторию, обращаясь к пьянчугам, которые обступили спорящих и теперь с упоением ловят каждое слово. — Пусть тот из вас, кто видел манду лучше этой, придет ко мне и заберет свои деньги.

Пара мужчин принимается гоготать, один из них во всеуслышание сообщает о своих грядущих распутных похождениях.

Амара переводит взгляд на Викторию. Подруга запомнилась ей смешливой, неудержимой и — в подтверждение своего имени — непобедимой. Теперь же Виктория кажется ей усталой, подавленной. Она даже как будто стала меньше ростом. Амара всегда завидовала тому, как на Виктории сидит одежда, но в безжалостном дневном свете вещи рабыни кричат о своей дешевизне. Виктория смотрит на Амару в ответ почти безнадежными глазами, и Амара понимает, что готова тысячу раз проститься с деревянной коробочкой и всем, что она значит, лишь бы освободить подругу.

— Я возьму Викторию, — произносит Амара трясущимся голосом, не в силах смотреть на Беронику.

— Девять тысяч, — отвечает Феликс.

— Ты просил пятнадцать за двоих! Это же больше половины!

— Она мне дороже.

— Я дам три с половиной.

— Восемь.

— Четыре.

— Шесть, — произносит Феликс, удивляя этим резким перепадом Амару, которая уже приготовилась услышать «семь». Она все понимает по улыбке Феликса: шесть тысяч — эту цену Плиний предложил, когда выкупал Амару для Руфуса во время Сатурналий. А еще это на тысячу сестерциев больше верхнего предела, намеченного Амарой. На тысячу сестерциев больше суммы, отдав которую, Амара надолго погрязнет в долгах.

— Пять, — возражает Амара. — На рынке тебе за нее столько не дадут.

— Меньше чем на шесть я не согласен, — отвечает