Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

Есть некая субстанция, сродни девственности, которую ты отдаешь красивому городу или гениальной картине, когда видишь их впервые. Разумеется, это только теория, в универсальность которой я не очень-то верю. Всем моим любимым вещам в момент первой встречи я дарил эту субстанцию, но особый восторг, конечно, в том, чтобы уже знакомой красоте, не ждущей от тебя ничего, дарить нового зрителя. Мэри полюбила и Испанию, и Африку; новое открывалось ей естественно и незаметно, без видимых усилий с ее стороны. Я старался ничего не объяснять, разве что сугубо технические или комичные моменты, и получал огромное удовольствие, наблюдая за ее открытиями. Ожидать, что любимой женщине понравится то же, что и тебе, по меньшей мере глупо, однако Мэри обожала море, маленькие суденышки и рыбалку, ценила живопись и без памяти влюбилась в Западное побережье Соединенных Штатов, куда мы отправились в наше первое совместное путешествие. Она никогда ничего не симулировала, и для меня это было подарком, ибо я только что расстался с грандиознейшей симулянткой – из тех, что отбивают у мужчины тягу к новизне и побуждают к одиночеству.

Мы искали проход в валежнике, оставленном слонами. Африканский день только разгорался, и студеный ветер с вершины еще не набрал силу. Прорубившись через несколько завалов и выбравшись на открытое место, мы увидели первую стаю аистов. Это были настоящие европейские аисты, черно-белые с красными ногами, и гусениц они зачищали методично, как зондер-команда. Мисс Мэри пришла в умиление, особенно после недавно прочитанной статьи, где говорилось о критическом сокращении количества аистов. Теперь мы воочию убедились, что аисты и не думали вымирать; просто у них хватило ума переселиться в Африку, подобно нам. Печаль мисс Мэри, однако, устояла перед аистами, и мы повернули назад, в лагерь. Я не знал, что делать с такой печалью: у нее, в отличие от меня, был иммунитет на орлов и аистов. Видимо, это и вправду была нешуточная печаль.

– Ты все утро тихий, даже на себя не похож. О чем думаешь?

– О птицах, о странах. О том, какая ты у меня хорошая.

– Вот здорово, спасибо!

– Я не в качестве духовной практики.

– Не волнуйся за меня, это пройдет. Может, не так быстро, как хотелось бы. Из бездонной ямы одним прыжком не выскочишь.

– Хороший вид спорта, надо в следующую Олимпиаду включить.

– Тебе в нем равных не будет.

– У меня иные цели.

– Твои цели давно мертвы, как мой лев. Ты их пострелял навскидку, когда был в ударе.

– Смотри, еще аисты…

Африка – хорошее место для выращивания долгоживущей печали, особенно когда в лагере вас двое, а в шесть часов вечера уже темно. Мы старались не говорить о львах, даже не думать о них, и пустота, в которой гнездилась печаль мисс Мэри, постепенно заполнялась странной и в то же время привычной рутиной, заволакивалась уютным туманом ранних сумерек. Когда костер догорел, я приволок длинное тяжелое бревно и положил на угли. Мы сидели на раскладных стульях и смотрели, как ночной ветер теребит костер, выдувая из-под дерева язычки пламени. Ветер был так легок, что казался прохладой неподвижного воздуха; мы видели его лишь благодаря огню. Есть много способов увидеть ветер, и самый красивый из них – смотреть на огонь.

– С костром не бывает одиноко, – сказала мисс Мэри. – Хорошо, что, кроме нас, никого нет. Бревна хватит до утра?

– Если ветер не поднимется.

– Так странно, что завтра не надо ехать за львом. У тебя ведь никаких забот на завтра?

– Никаких, – солгал я.

– Не скучаешь по прошлым проблемам?

– Нет.

– Может, наконец получится сфотографировать буйволов в цвете. Куда они ушли, как ты думаешь?

– Наверное, в Чулус. Узнаем, когда Уилли прилетит на «сессне».

– Представляешь, много веков назад вулкан набросал камней, и некоторые места сделались недоступными. Туда вообще невозможно добраться, с тех пор как человек начал ездить на колесах.

– Современному человеку без колес нельзя. Местные уже не согласны работать носильщиками, а вьючных животных убивает муха цеце. Если в Африке еще и остались девственные места, так это благодаря мухе и пустыням. Муха цеце – лучший друг животных. Убивает только пришлых, своих не трогает.

– Странно, правда? Мы так любим животных – и в то же время почти каждый день убиваем их.

– Ничем не хуже фермеров, что любят домашнюю птицу. На завтрак они едят яйца, а на обед курятину.

– Это разные вещи.

– Принцип тот же. Сейчас поднялась новая трава, и дичи стало столько, что про львов мы в ближайшее время не услышим. Какой резон таскать скот у масаи, когда вокруг столько дичи?

– У масаи тоже скота навалом.

– Это точно.

– Иногда я думаю: дураки мы, что охраняем их скот.

– Если в Африке не чувствуешь себя дураком, то ты и есть дурак, – изрек я с дурацкой напыщенностью, что, впрочем, было простительно: наступил тот час, когда в ночном небе проклевываются первые звезды, а разговор начинают отягчать помпезные обобщения.

– Может, пойдем спать? – предложил я.

– Пойдем. И забудем все плохое, как примерные котята. Заберемся под одеяло, будем слушать ночь.

И мы ушли в палатку, и любили друг друга без печали, и слушали голоса ночи. Когда костер угас, возле самой палатки прошла гиена. Я полулежал под москитной сеткой, прислонившись спиной к брезентовой стене, чтобы Мэри было удобно в кровати. Гиена несколько раз крикнула – голос был странный, уходящий вверх. Ей ответила подруга, и вместе они убежали через лагерь к периметру. Налетел ветер, отсвет костра сделался ярче, и Мэри шептала:

– Вот лежим, как котята, а вокруг африканская ночь, горит наш верный костер, дикие звери занимаются своими делами… Ты правда меня любишь?

– А как ты думаешь?

– Наверное, любишь.

– Наверное?

– Точно любишь.

Чуть погодя мы услышали кашель двух львов, вышедших на охоту, и гиены разом притихли. Потом далеко на севере, где страна геренуков переходит в каменистый лес, раздался львиный рык: тяжелый вибрирующий голос крупного зверя. Мэри прижалась ко мне, я обнял ее крепче.

– Слышишь: новый лев, – прошептала она.

– Про которого мы ничего не знаем. Если масаи начнут говорить о нем гадости, я не стану спешить с выводами.

– Мы о нем позаботимся, правда? Пусть он будет наш, как этот костер.

– Пусть лучше будет свой собственный.

Мэри быстро уснула. Я тоже