Сандро из Чегема. Книга 3 - Фазиль Искандер

Он держал за щиколотки обе ноги Опивалы одной рукой и равномерно двигал ею, чтобы тот мог достать дно кувшина в любой части.

– Поймал! – загудел Опивало, и Силач мигом вытащил его наверх.

В руках Опивалы билась большая, порозовевшая от пребывания в вине форель.

– Форель?! – удивились все, словно ожидали совсем другую рыбу.

– Сейчас она у меня запоет! – воскликнул Объедало и, выхватив форель у Опивалы, откусил ее до хвоста, а хвост почему-то протянул Опивалу.

– Я выпил, а ты закусил? – слегка обиделся Опивало и почему-то вручил хвост хозяину вина.

– Зачем? – спросил хозяин, вовсе ничего не понимая, потому что все еще горевал по поводу опустевшего кувшина.

– Да, – сказал Объедало, с видом знатока дожевывая форель, – оказывается, форель, вымоченная в вине, даже в сыром виде очень вкусна.

Говорят, именно с тех пор ценители вкусной еды стали жарить форель, предварительно вымочив ее в вине.

– Все ясно, – сказал Джамхух, обращаясь к хозяину, – форель – речная рыба. Только вместе с речной водой она могла попасть в кувшин. Ты подливаешь воду в вино. Скорее всего ты это делаешь ночью. Ночью ты черпанул в амфору воду из реки вместе с форелью и, не заметив этого, перелил в кувшин.

– Земляки, не взыщите! – взмолился виноторговец, продолжал держать в руке хвост форели. – Я это вино только диоскурийцам продаю. Своих я им не поил…

– Так начинается порча, – сказал Джамхух. – Там, где один по ночам приторговывает рабами, другой по ночам начинает подливать воду в вино.

– А ты докажи, что я продавал рабов! – вдруг раздался голос молодого князя. Оказывается, он незаметно подошел к ним, пока Опивало добирался до дна кувшина.

– Вроде рыба запела, – сказал Опивало, озираясь. Он сначала вопросительно посмотрел на Объедалу, съевшего форель, а потом на князя. Опивало был явно под хмельком.

Джамхух тоже оглянулся и увидел князя. Он сразу определил, что лицо князя отмечено печатью молодости, печатью красоты, однако не отмечено печатью мудрости.

Через много лет время стерло с его лица печать молодости и печать красоты, но снабдить его отсутствующей печатью мудрости времени не удалось.

– Кажется, я не называл имени того, кто торгует рабами, – сказал Джамхух, оглядывая собравшихся, – или я назвал имя того, кто торгует рабами?

– Нет, не называл, – ответили старцы, взглянув сначала на Джамхуха, а потом на князя.

– Ясно, что ты намекал на меня, – сказал князь и добавил: – Всем известно, что ты выучил абхазский язык за пять дней, а не за два, как ты утверждаешь. Какой же ты праведник после этого и какое ты имеешь право нас учить?

– Лучше бы избавил нас от эндурцев, – взбодрился виноторговец и наконец отшвырнул хвост форели, – чем заглядывать в чужие кувшины и приводить сюда каких-то чудищ-выпивох.

– Словоблуды, – сказал Джамхух. – Ты их обвиняешь в одном, а они оправдываются в другом. Продающий раба – сам раб власти! Продающий нечистое вино – сам раб нечистоты! Запомните, что рабство уже тем плохо, что создает у труса, связанного цепью, чувство равенства с героем, связанным цепью. И не только чувство равенства! Чувство превосходства! Когда и трус и герой одинаково беспомощны, трус приписывает себе все, что мог бы сделать герой на свободе. Потому что оба беспомощны, а герой молчит. Герой в цепях всегда молчит, трус в цепях всегда говорит. Когда ему еще поговорить о своих геройствах, как не в цепях! Но лев, сидящий в клетке, – это все-таки лев, а не шакал!

С этими словами Джамхух – Сын Оленя вместе со своими друзьями покинул село, не отведав хлеба-соли и оставив старейшин в печальном недоумении.

Сын Оленя был так разгневан, что долго не мог прийти в себя и не разговаривал с друзьями.

– Лев, сидящий в клетке, – это не то, что шакал, сидящий в клетке, – шепотом сказал Опивало Объедале. – А ты что думаешь, землеед?

– Отстань, – отмахнулся Объедало, – я тоже так думал.

– Знаю, знаю, что ты думал, – не отставал от него Опивало. – Ты думал, раз уже в клетке, все равно, что шакал, что лев, что лиса.

– Уж не опьянел ли ты? – спросил Объедало.

– Да, – признался Опивало, – малость захмелел. Оказывается, когда пьешь вниз головой, быстро хмелеешь. Хмель сразу же стекает в голову.

– Ах, вот оно что, – сказал Объедало и успокоился.

– То-то и оно, – кивнул Опивало и добавил: – Только не имей привычки выхватывать из рук чужую рыбу.

– Я думал, ты сырую не будешь есть, – примирительно сказал Объедало, – а у меня желудок привычный.

– Уж как-нибудь сами разберемся, – ответил Опивало, – как нам быть с рыбой, пойманной на дне кувшина.

На этом они окончательно примирились. Тут тропа, по которой шли друзья, привела их под сень грецкого ореха, где сидели несколько человек и закусывали, привязав лошадей к веткам самшитника, растущего рядом. По обличью это были городские люди. Подошедшие поздоровались с сидящими на бурках. Те, встав со своих мест, пригласили их разделить с ними трапезу. Друзья присели.

– Путники, куда путь держите? – спросил Джамхух.

– Мы из города Питиунта, – ответили путники, – отцы города послали нас искать Джамхуха – Сына Оленя. У нас очень важное дело.

– Считайте, что вы его нашли, – сказал Джамхух, улыбнувшись путникам.

– И не ошибетесь, – добавил Объедало, двумя пальцами подымая жареную курицу и со сдержанной деликатностью отправляя ее в рот.

Путники из Питиунта посмотрели на Объедалу, удивляясь такому сочетанию мощи аппетита и сдержанной деликатности.

– Если перед нами Джамхух – Сын Оленя, – сказал старший из путников, – то мы сразу же выложим нашу просьбу, а заодно наши запасы еды и питья, которые мы взяли на неделю, чтобы искать тебя.

– И не ошибетесь, выкладывая, – согласился Опивало, когда рядом с ним поставили бурдюк с вином.

– Вот что, Сын Оленя, – сказал один из путников, – наш город издревле прославлен своими базарами, банями, портом, крепостью, храмом Великому Весовщику и многими другими радующими глаза делами рук человеческих. Здесь всегда жили абхазы, убыхи, гениохи, картвелы, мингрелы, греки и люди многих других племен. Ну, и эндурцы, само собой. Они торговали с Византией, с Римом, со скифами и хазарами. Они ловили рыбу, рубили самшит, выращивали фрукты, выделывали кожу, чеканили и занимались всяческими другими ремеслами. Если им иногда и доводилось ссориться, то ссорились ненадолго. И мы не знаем теперь, что с нами со всеми случилось. Каждое племя тянет в свою сторону, а раньше только эндурцы этим занимались. И человек одного племени теперь смотрит подозрительно на человека другого племени, хвалит все свое и чернит все чужое. И жить с каждым днем становится все скучней и опасней. Отцы города встревожены. Объясни ты нам, ради Великого Весовщика, что же случилось со всеми нами и как помочь людям нашего города снова обрести мир и доброжелательность между племенами.