Шоссе Линкольна - Амор Тоулз

Увидев его, Вулли выдохнул с еще большим облегчением, чем я, словно и сам сомневался. Словно этот дом мог оказаться плодом его воображения.

— Добро пожаловать домой, — сказал я.

И в первый раз за день он мне улыбнулся.

Мы вышли из машины, и Вулли повел меня в обход дома и через лужайку к гигантскому, сверкающему на солнце водоему.

— Это озеро, — сказал Вулли.

Деревья подступали к самому его берегу, и никакого другого жилья видно не было.

— Сколько домов на этом озере? — спросил я.

— Один?.. — спросил он в ответ.

— Да, действительно, — ответил я.

Потом Вулли выдал мне описание местности.

— Там пирс, — он указал на пирс. — Там лодочная станция, — и указал на лодочную станцию. — А там флагшток, — и указал на флагшток. — Смотритель еще не приезжал, — заметил он и вновь облегченно выдохнул.

— Как ты это понял?

— На озере еще нет плота, а на пирсе лодок.

Повернувшись, мы полюбовались домом — он возвышался над водной гладью так, словно стоял здесь с самого основания Америки. Может, так и было.

— Нам, наверное, нужно взять вещи? — предложил Вулли.

— Позволь мне!

Суетясь на манер посыльного в «Ритц», я подбежал к машине и открыл багажник. Отодвинув биту, достал наши школьные сумки и следом за Вулли пошел к боковому входу — к нему вела дорожка, по краям выложенная выкрашенными в белый камнями.

На верхней ступени крыльца стояло четыре перевернутых цветочных горшка. Наверняка, когда на озере будет плот, а на пирсе лодки, в этих горшках будут расти какие-нибудь цветочки — симпатичные, но не слишком броские по меркам богатых белых американских протестантов.

По очереди проверив три горшка, Вулли достал ключ и отпер дверь. Затем, демонстрируя совсем не Вуллиеву рассудительность, положил ключ обратно и только тогда вошел в дом.

Первая комната была небольшой — в ней, аккуратно распределенное по полочкам, корзинам и крючкам, хранилось все, что могло понадобиться для грандиозного отдыха на природе: плащи и шляпы, удочки и катушки лески, луки и стрелы. В шкафу за стеклом — четыре ружья, рядом — составленные башенкой четыре больших белых стула, в обычное время красующихся в самых живописных местах лужайки.

— Это тамбур, — сказал Вулли.

Не удивлюсь, если на даче Уолкоттов и целый поезд поместится!

Над шкафом с ружьями висела большая зеленая доска с правилами и наставлениями — такие же были в бараках в Салине. Стены почти полностью, от пола до потолка, были увешаны бордовыми досками-шевронами, и на каждой — надписи белыми буквами.

— Победители, — пояснил Вулли.

— Победители чего?

— Соревнований, которые мы устраивали на День независимости.

Вулли поочередно указал на каждую.

— Стрельба из ружья, стрельба из лука, плавание, гребля, бег на короткие дистанции.

Мой взгляд скользил от доски к доске — Вулли, должно быть, подумал, что я ищу его имя, и сам сказал, что его там нет.

— Из меня так себе победитель, — признался он.

— Ценность победы преувеличивают, — подбодрил его я.

Мы двинулись дальше, и он повел меня по коридору, называя комнаты, мимо которых мы проходили.

— Чайная… Бильярдная… Кладовая для дичи…

Коридор заканчивался большой жилой комнатой.

— Эту мы называем Большой комнатой, — сказал Вулли.

И не поспоришь. В ней, как в холле гранд-отеля, было шесть зон отдыха с диванами, вольтеровскими креслами и напольными лампами. Был там и ломберный стол под зеленым сукном, и камин, словно из замка. Все стояло на своих местах, только у наружных дверей беспорядочно громоздились зеленые кресла-качалки.

Увидев их, Вулли расстроился.

— В чем дело?

— Они должны быть на веранде.

— Ну так вперед.

Я положил сумки на пол, бросил шляпу на кресло, помог Вулли вытащить качалки на веранду — и аккуратно расставил их на одинаковом расстоянии друг от друга, как он просил. После этого Вулли спросил, не хочу ли я увидеть остальные комнаты.

— Абсоленно, — сказал я, и улыбка Вулли стала шире. — Я хочу увидеть все, Вулли. Но нельзя забывать, зачем мы здесь…

Вулли посмотрел на меня озадаченно, но потом лицо его прояснилось. Он провел меня через Большую комнату, вывел в другой коридор и открыл дверь.

— Это кабинет прадедушки, — сказал он.

Пока мы шли через дом, смешными показались мне мои сомнения в том, что здесь могут быть спрятаны деньги. Учитывая величину комнат и изысканность обстановки, я не удивился бы, найдя пятьдесят штук под матрасом служанки и еще пятьдесят, завалявшихся за диванными подушками. Великолепие дома, безусловно, подкрепило мою уверенность, но произведенное впечатление ни в какое сравнение не шло с кабинетом прадедушки. Это явно была комната человека, который умеет не только зарабатывать, но и копить. А это, как ни крути, совершенно разные вещи.

В некотором смысле эта комната была уменьшенной версией гостиной: те же деревянные кресла, красные ковры, камин. Но был здесь еще и большой письменный стол, шкафы с книгами и та самая лесенка, по которой книгочеи поднимаются за фолиантами к верхним полкам. На стене висела картина: на ней какие-то мужчины времен Войны за независимость, в тесных панталонах и белых париках, стояли вокруг стола. А над камином висел портрет мужчины лет шестидесяти: светловолосого, привлекательного, с целеустремленным взглядом.

— Твой прадед? — спросил я.

— Нет, дедушка.

Мне стало в некотором роде легче от этих слов. Вешать собственный портрет над камином было как-то не в духе Уолкоттов.

— Его написали, когда к дедушке перешло управление бумажной мануфактурой. Вскоре он умер, и прадед перевесил портрет сюда.

Я сличил Вулли с портретом — семейное сходство налицо. За исключением целеустремленного взгляда, конечно.

— Что случилось с бумажной мануфактурой? — спросил я.

— После смерти дедушки она перешла к дяде Уоллесу. Ему тогда было только двадцать пять, и он управлял ею до тридцати — потом тоже умер.

Я не стал акцентировать внимание на том, что должности директора уолкоттовской бумажной мануфактуры лучше избегать. Подозреваю, Вулли и так об этом знал.

Вулли подошел к картине с мужчинами в париках и вытянул руку.

— Обнародование Декларации независимости США.

— Серьезно?

— О да, — сказал Вулли. — Вот это Джон Адамс, и Томас Джефферсон, и Бен Франклин, и Джон Хэнкок. Все здесь.

— Который из них Уолкотт? — спросил я с ухмылкой шекспировского Пака.

Но Вулли шагнул к картине и указал на маленькую голову в задних рядах.

— Оливер, —