Старший трубач полка - Томас Гарди

– Ну конечно, – сказала Энн, и старик мгновенно отомкнул ящик под окном, открыл шкатулку и запер в нее монеты.

– Вот это самое распрекрасное дело, – сказал он с глубоким удовлетворением, пряча ключ в карман. – Тут они всегда останутся целы и не будут подвергать тебя соблазну.

Вскоре после ухода фермера мельник с женой спустились вниз. Они ничего не знали о его посещении, а Энн, охваченная тревогой за Боба, лишь вскользь упомянула, что заходил старик Дерримен, и ни словом не обмолвилась о шкатулке. Она бы, вероятно, не удержалась и спросила их, не знают ли они, куда девался Боб, но ей не хотелось признаваться в том, что она с ним повздорила. Она понимала теперь, что слишком долго испытывала его терпение, а горячие головы способны на отчаянные поступки и могут сделать над собой в такую минуту что-нибудь ужасное!

Все сели ужинать, часы отстукивали секунды, время летело, и мельник наконец сказал:

– Боб что-то здорово запаздывает сегодня. Где это он запропал?

И он, и его супруга поглядели на Энн, и она не могла больше молчать.

– Это я всему виной! – вскричала она. – Он убежал из дому из-за меня! Что же мне теперь делать?

Причина ссоры была ясна без слов, и супруги Лавде не стали задавать вопросов. Энн, выйдя на крыльцо, напряженно ловила каждый звук, сердце ее тревожно билось. Постояв немного, она вернулась в дом, затем снова вышла на порог, а когда опять вернулась в дом, услышала, как мельник сказал:

– Хотел бы я знать, что там между ними произошло. Надеюсь, малый вернется все же домой.

И почти тотчас послышались легкие шаги, и Боб взбежал на крыльцо. Энн отступила в глубину темной прихожей, и когда Боб прошел мимо, последовала за ним в столовую, где ее мать и мельник стояли со свечами в руках, уже собираясь отправиться спать.

– Боюсь, вы меня заждались, – весело сказал Боб. Трагические обстоятельства его ухода из дома, казалось, совершенно выветрились у него из головы. – Но я, признаться, повстречался с Фесом Деррименом в пабе «Герцог Йоркском», и мы с ним так заигрались в гольф, что даже не заметили, как пролетело время. Вот уж который год мне все не доводилось поболтать с ним, а он, ей-богу, вовсе не плохой малый: что называется, душа нараспашку! И его здорово обижают. Я раньше ничего не знал об этой истории, а теперь вижу, что это просто стыд и срам, как скверно обходится с ним его дядюшка. Он припрятал куда-то все свои деньги, чтобы бедняга Фес не мог взять ни фартинга, и этот несчастный влачит самое жалкое существование. Теперь он решил во что бы то ни стало разнюхать, где эти деньги. У бедняги не было ни единой монеты в кармане, пока я не одолжил ему две гинеи. Кажется, еще ни разу в жизни не делал я этого с большей охотой. Но он держался очень благородно. «Нет-нет, – сказал он, – я не хочу тебя обездоливать». Он собирается жениться, и как бы вы подумали, что его к этому побудило?

– Любовь, я надеюсь, – сказала миссис Лавде.

– Деньги, вероятно, раз он так в них нуждается, – сказал мельник.

– Нет, – сказал Боб. – Он делает это назло. Одна чертовка очень скверно с ним обошлась. В жизни не слыхал о таких бессердечных поступках. Бедняга не захотел назвать ее имени, но в общем-то эта дама надсмеялась над ним самым жестоким образом. И чего только она с ним не проделывала: столкнула в реку, пыталась украсть у него лошадь, да еще в тот момент, когда он спешил на поле боя, – короче, поступала с ним просто подло. Ну, я дал ему две гинеи и сказал: «Давай выпьем за то, чтобы эта чертовка провалилась в тартарары!»

– О! – воскликнула Энн, появляясь у него за спиной.

Боб обернулся, увидел ее, и в ту же минуту мистер и миссис Лавде скромно ретировались в другую дверь.

– Ну как, мир? – нежно спросил Боб.

– О да! – взволнованно вырвалось у Энн. – Я… я вовсе не хочу, чтобы вы считали меня бессердечной. – Боб тотчас наклонился к ней, – Нет, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы и слегка отстраняясь от него. – Вы должны полгода вести себя примерно и пообещать, что никогда не станете пугать меня больше, убегая из дому только потому, что я… потому что я пыталась объяснить вам, как скверно вы со мной поступали.

– Я исполню все, чего бы вы ни потребовали! – вскричал Боб. – Но я прощен?

Молодость безрассудна, и какая женщина в подобную минуту послушается голоса рассудка и отдаст предпочтение более достойному, в то время как сумасбродное желание влечет ее к другому? И Энн что-то проворковала нежно, прибавив под конец:

– Вы раскаиваетесь?

Стоит ли повторять ответ Боба?

За окном послышались шаги.

– Черт побери, я совсем позабыл! – сказал Боб. – Он же там ждет огонька, чтобы раскурить трубку.

– Кто?

– Мой друг Дерримен.

– Ах, Боб, я должна вам кое-что объяснить.

Но Фестус уже входил в прихожую, и Энн поднялась наверх, поспешно бросив на ходу:

– Отделайтесь от него как можно быстрее!

Однако Энн ждала, ждала, а Фестус, по-видимому, вовсе не склонен был откланяться; наконец, страшась, как бы неожиданно возникшая дружба между Бобом и этим человеком не привела к каким-нибудь осложнениям, она тихонько прошла в кладовую, помещавшуюся над комнатой, в которой Лавде и Фестус вели свою беседу. Посмотрев в дырку в половице, образовавшуюся от выпавшего сучка, она смогла увидеть довольно большую часть нижнего помещения, так как на потемневшие от времени балки и стропила там не был настелен потолок.

Фестус, присев на подоконник, продолжал изливать душу, повествуя о своих злоключениях.

«Если б только он знал, на чем сидит, – с ужасом подумала Энн. – Ему же ничего не стоит оторвать своими ручищами крышку вместе с замком и завладеть шкатулкой несчастного дядюшки Бенджи!»

Но Фестус, по-видимому, ни о чем не догадывался, если, конечно, его поведение не было простым притворством, что тоже было вполне возможно. Вскоре он поднялся, подошел к столу и взял свечу, чтобы раскурить трубку. И в тот момент, когда пламя свечи стало засасываться в трубку, дверь бесшумно отворилась, какая-то тень скользнула к