Царь Иисус - Роберт Ранке Грейвс

— Освободи меня, и я с радостью провожу тебя к нему.

— Завтра?

— Если сегодня ты отошлешь от себя свою жену.

— Значит, сначала я должен лишиться жены, а потом и трона?

— Лучше лишиться жизни, чем надежды на спасение.

Антипа вновь потребовал, чтобы Иоанн открыл ему местопребывание Иисуса.

— Я напишу письмо Филиппу, если ты скажешь. Но Иоанн покачал головой:

— Ты все узнаешь в свое время. Ты все узнаешь в свое время.

Антипа пригрозил Иоанну пытками, но Иоанн рассмеялся ему в лицо.

Тем временем Иисус, не торопясь, шел по Иудее, жестоко пострадавшей во время беспокойного правления Архелая и еще не восстановившей своего скромного благополучия. Нищие деревни могли бы достойно принять одного Иисуса, но тринадцать ртов не воодушевляли даже самых гостеприимных хозяев. Надо было дожить до нового урожая, а запасы подходили к концу. К тому же все ученики Иисуса, кроме Иуды, были галилеянами, а в Иудее всегда недолюбливали галилеян за вспыльчивость и упрямство. Старейшины заявляли, что закон гостеприимства обязывает кормить одного странника, а не много странников сразу, и с вежливыми благословениями выпроваживали их. Один, правда, вспомнил слова проповедника, сына Си-раха: «Накорми семерых или даже восьмерых, потому что не знаешь, что ждет тебя самого». И от души сказал:

— Будь вас семь или восемь, я бы с радостью исполнил сей завет.

В Кириаф-Иариме Иисус предложил ученикам разделиться и идти по двое, а через три дня ждать его в Ливоне на границе с Самарией.

По дороге он несколько раз пытался проповедовать, но его не слушали, и он сказал сопровождавшим его Иакову и Иоанну:

— Помните видение пророка Иезекииля? Скажите мне, когда в Великий день Господь начертает кровью букву Тав на лбах верных, чтобы спасти их, разве остальные не будут кричать: «Я — иудей с гор, что между Иерусалимом и равниной»?

Иаков и Иоанн печально покивали в ответ. В тот же день какой-то бедняк во имя Господа поделился с ними пригоршней плодов рожкового дерева, а на другой день бедная вдова дала им кусок заплесневевшего сыра и немножко хлеба. Воды в колодцах всегда хватало.

Когда они пришли в Ливону, там уже собрались все ученики, которые помогли богатому крестьянину собрать урожай, и он им хорошо заплатил. Во всей Самарии крестьяне жалели даже воды, и Иисус с учениками спешно направился в Галилею, пока не наступила суббота. Поздно вечером накануне субботы они были в Ен-Ганниме, но там собралось так много паломников, что Иисуса с его учениками никто не накормил, и они ночью едва не теряли сознание от голода.

Утром они пошли в поле, которое было частью большого землевладения. Филипп и Иаков-младший немного обогнали остальных и, сорвав несколько колосьев, растерли их в ладонях, но попались на глаза управляющему, который с двумя соседями шел в синагогу. Мудрецы когда-то называли это действие молотьбой и нарушением субботы, и управляющий пригрозил Иисусу, что непременно донесет о его учениках.

— Из какого города твои негодяи?

— Это голодные люди из Капернаума.

— Очень хорошо, — сказал управляющий. — Я обязательно сообщу о них в Капернаум. И сам буду свидетельствовать против них. Из-за самарян, греков и бродяг я бы не стал утруждать себя и терять два дня в самый разгар работы, но эти двое своими плащами и посохами обманывают людей, ведь они молотят зерно в субботний день. Совесть не позволяет мне скрыть их преступление, а посохи сломает о колено судебный чиновник.

— Мы тоже пойдем с тобой, — сказали соседи. — И тоже будем свидетельствовать в суде.

В тот вечер управляющий досыта накормил Иисуса и его учеников.

— Пока вас не признали виновными, — сказал он, — вы не виноваты, и я не хочу, чтобы вы плохо говорили о моем хозяине. Теперь ешьте, ешьте, пока у вас слезы не польются из глаз.

Тем не менее управляющий не изменил своего решения идти в Капернаум.

Старейшины синагоги в Капернауме поблагодарили его за то, что у него хватило духу довести дело до конца, таким оно показалось им серьезным. Однако Иисус потребовал, чтобы они прежде судили его, ибо он учитель и отвечает за своих учеников.

Его требование удовлетворили, и Иисус в первый раз предстал в качестве обвиняемого, однако вскоре все поняли, кто на самом деле судья и кто обвиняемые.

Иисус признал, что два его ученика сделали то, в чем их обвиняли, но заявил, что это была необходимость, и напомнил о другом случае:

— Разве вы не знаете, как поступил царь Давид в Номве, когда едва не умер от голода? Он попросил у священника Авимелеха, отца Авиафара, пять священных хлебов с алтаря и разделил их между своими людьми.

— Твои люди не умерли от голода.

— Неужели нужно умереть, чтобы показать, как ты голоден.

— И ты не царь Давид.

— Но мои ученики не ели священного хлеба. Они лишь воспользовались древним правом на колоски.

Если бы наши обвинители из Ен-Ганнима позвали нас к себе, как велит им долг, и поставили перед нами еду, эти люди не сделали бы того, что они сделали. Долг каждого человека — накормить странника, и если была нарушена суббота, то нарушили ее наши обвинители.

— Еды у них вдоволь, потому что сначала они нас опозорили, а потом все-таки накормили, — сказал Петр. — Я давно знаю жителей Ен-Ганнима, знаю, как они ставят вооруженную охрану у ворот в поле, чтобы возвращающиеся после Пасхи паломники не могли сорвать свои законные колоски.

Тогда заговорил один из судей:

— Все так, да не так, сын Ионы. Если ты не рвал колосья перед субботой и не надеешься сорвать после, то это не значит, что ты можешь нарушать субботу. Надо было взять еду с собой!

Иисус'ответил вместо Петра:

— Так и Авимелех мог бы ответить царю Давиду. Но человек для субботы или суббота для человека? Разве суббота не должна быть днем отдыха и радости? Зачем же делать из нее день голода и печали? А как радоваться и отдыхать голодному?

Зерноторговец, которого Иисус исцелил, когда в первый раз приходил в Капернаум, тоже был среди судей. Он сурово произнес:

— Царь Давид советовал нам полагаться на Господа и говорил, что ни разу в жизни не видел благочестивого человека брошенным в несчастье, а его детей просящими кусок хлеба. Кто соблюдает Закон, не ходит в субботу голодным.

— Это ты в похвалу себе? Мол, я богат и не желаю якшаться с бедняками. Они-де не соблюдают Закон. Но ведь виноват ты. Неужели пастух или пахарь должны лишиться Божьего благословения, если, работая до упаду, не в состоянии заслужить для себя спасение? Разве они могут по тридцать раз на день надевать и снимать молитвенные одежды, молиться столько же, сколько ты, и по сто раз мыть руки? Закон для тебя в удовольствие, и ты добровольно налагаешь на себя обязательства, о которых Моисей и не помышлял. Закон действительно создан, чтоб его исполняли с удовольствием, но то, что для тебя удовольствие, — для бедняков горе. И ты еще говоришь: «Этот человек нечистый, его нельзя пускать к нам».