Бенито Муссолини - Кристофер Хибберт

«Если бы я своими ушами не слышала восторженные крики по радио, — говорила впоследствии Рашель, — я бы никогда не поверила рассказу Бенито о том, что произошло. После этого вряд ли кто осмелится утверждать, что народ Италии против фашизма и все ненавидят Муссолини».

«За двадцать лет пребывания у власти, — с гордостью рассказывал Муссолини своей жене по возвращении из Милана, — меня никогда не приветствовали так тепло. По какой-то неизвестной причине шефу полиции, генералу Монтанья, лишь накануне сообщили о моем приезде. Церемония в Лири транслировалась по радио, и вся страна вдруг узнала, что я присутствую на митинге. Когда я закончил выступление, овация была просто потрясающей: это был абсолютный триумф. Все ликовали, раздавались верноподданнические возгласы. Толпа напоминала океанскую волну. Какое радостное чувство я испытал, стоя в машине, движущейся среди людского моря!»

Целую неделю он продолжал вспоминать об этом. Его рассказы, как и вся поездка в целом, вызвали некоторое замешательство среди немецкого руководства. Воодушевление, с каким Муссолини был встречен в Милане, — думал про себя Ран, — вызывает недоумение и вопросы. «Реакция итальянцев на приезд Муссолини и его выступление в театре Лирико просто поразительны». Тем более, что речь с которой он выступил, по своей эмоциональности значительно уступала прежним. Муссолини читал без очков, поэтому произносил текст медленно, вглядываясь в текст. Он говорил о необходимости продолжить реформы в области политики и экономики, о том, что вскоре будет разрешена деятельность других политических партий и что членство рабочих в фашистской партии не будет обязательным. И лишь когда он провозгласил неизбежность победы Германии в войне, упомянув об имеющемся у немцев оружии невиданной силы, его голос обрел прежнюю силу.

О новом оружии Муссолини впервые услышал от Гитлера во время встречи с ним в Германии в июле 1944 года. Вскоре после триумфальной поездки в Милан он снова отправился в Германию, где фюрер сообщил ему новые сведения об оружии. Эти новости привели Муссолини в состояние крайнего возбуждения.

Новая встреча состоялась неподалеку от Мюнхена. Поезд, в котором ехал Муссолини, остановился на запасном пути в ожидании поезда Гитлера. Когда фюрер приехал, они приветствовали друг друга, как бывало раньше, в более счастливые времена. После теплых рукопожатий они пересели в машину и отправились на полигон, чтобы увидеть новое оружие в действии. Рассказывая впоследствии о своих впечатлениях от увиденного, Муссолини называл это оружие «совершенным продуктом человеческого ума». Демонстрация боевой мощи нового оружия была столь убедительной, что Муссолини безоговорочно поверил всему, что ему поведали немцы о возможностях новой техники[42].

«Весь мир будет потрясен, — убеждал он начальника своей личной охраны, майора Фортунато Альбонетти, — это оружие способно в считанные дни изменить ход войны». Муссолини оставался в состоянии возбуждения на всем протяжении пути в Гарньяно. Мюлльхаузен рассказывал, что по пути к вилле Фельтринелли Муссолини, увидев на дороге, огибающей озеро, группу милиционеров, весело крикнул им из окна машины: «Держитесь, парни! Война выиграна!»

Однако эйфория продолжалась недолго. С приходом весны им вновь овладело чувство безысходности и отчаяния. Как отметил в своих записях доктор Захариа, состояние Муссолини накануне его последней встречи с Гитлером выражалось в «полном физическом и моральном истощении организма». Во всем его поведении сквозила апатия. Вопросы управления государством уже не занимали его, как раньше: он проявлял полное безразличие к мелким склокам и интригам среди своего окружения, а дискуссии о будущем фашизма в Италии, казалось, не волновали его вовсе. Прежде, в случаях расхождения во взглядах с немецким руководством, он активно и порой небезуспешно отстаивал свою точку зрения. Так, ему удалось устоять под сильным нажимом Германии и не ввести немецкую марку в качестве национальной валюты Италии, кроме того, он не уступил неоднократным требованиям германских правительственных кругов ограничить сферу деятельности итальянских промышленных предприятий собственной территорией и свернуть всю итальянскую промышленность к северу от Альп. Теперь же его попытки противостоять давлению немцев оказывались слабыми и неэффективными. Вся заслуга в том, что итальянским заводам и фабрикам удалось отстоять свою независимость, целиком должна быть приписана совместным усилиям итальянских рабочих и промышленников.

В другой раз немцы стали требовать отставки начальника полиции. Тамбуриии своими поступками оскорбил германское руководство, Муссолини недолго сопротивлялся, в конце концов поддавшись уговорам Буффарини-Гвиди.

Когда от заражения крови, вызванного использованием нестерильного шприца, скончался граф Мадзолини, то Прециози, желая занять освободившееся кресло в министерстве иностранных дел, стал искать поддержки германского посольства в Риме. Действовал он, разумеется, без ведома дуче. Узнав об этом, Муссолини лишь с раздражением заявил: «Не понимаю, зачем все это Прециози нужно? Ему там все равно нечего будет делать».

В своем последнем новогоднем послании, адресованном Муссолини, Гитлер выразил надежду, что будущему национал-социализма и фашизму в Европе ничто не угрожает, что демократия окажется не в состоянии прийти им на смену. Однако подобные заявления, равно как и люди, повторявшие их, уже не вызывали у Муссолини энтузиазма. Более того, до него стали доходить слухи о растущем недовольстве его действиями со стороны наиболее последовательных членов фашистского руководства, об их попытках добиться согласия немцев на смещение его с поста руководителя страны с целью поставить на это место более решительного человека, исповедующего авторитарные методы управления и не подверженного влиянию социалистических идей. С другой стороны, левая оппозиция развивала идею о необходимости демократических преобразований. Ему доносили о том, что Фариначчи и Буффарини-Гвиди пытаются убедить немцев в неспособности Муссолини даже номинально исполнять свои обязанности, обвиняя его в чрезмерной мягкости. Но Муссолини выслушивал эти донесения со спокойствием, граничащим с равнодушием.

Однажды газета «Реджиме фашиста», издаваемая Фариначчи, опубликовала статью под заголовком «Непростительное милосердие дуче к Дзанибони». В статье содержались нападки на Муссолини за то, что он помиловал человека, пытавшегося убить его в 1925 году. Рашель рассказывала, что, вернувшись домой, Муссолини швырнул газету со статьей на стол со словами, в которых звучала скорее усталость, чем недовольство: «Прежде они не посмели бы такое напечатать. Милосердие никогда не бывает чрезмерным».

В конце концов, он согласился сместить Буффарини-Гвиди с поста министра внутренних дел. На этот шаг он решился главным образом по настоянию Рашели: в душе этой женщины росла неприязнь к Муссолини из-за его привязанности к семейству Петаччи. В беседе с одним из своих помощников он признал, что в основе такого решения лежали не соображения политической целесообразности или попытки укрепить правительство, а лишь желание доставить удовольствие Рашели и досадить немцам.