Обряд Ворлока - Владислав Русанов

Малая часть души новгородца возмутилась той радости, с которой воображение парня живописало полет стрелы и попадание в цель. Но большей частью он уже не разделял себя с оружием. Дрожал вместе с товарищами в ожидании, когда же сильные пальцы лучника пробегут по торчащим наружу перьям и выберут того счастливчика, кто станет первым…

— Товсь! — донеслось издалека.

Лучник затоптался на месте. Наверное, ищет сейчас хороший упор для ноги, натягивает тетиву на лук. Сгибает и разгибает пару раз оружие. На пробу.

«Выходит, атака нормандских рыцарей вновь захлебнулась? И саксы встали насмерть на вершине холма? Что ж, самое разумное, что Гарольд может сделать, потеряв правое и левое крыло войска, это уйти в „глухую“ оборону. Сомкнуть щиты, попробовать восстановить часть палисада и ждать. Выстоит до сумерек, считай — не проиграл. Хотя и не победил тоже. Но в его положении сохранить хотя бы треть собранных бойцов равнозначно победе. Глядишь, подоспеют Эдвин и Моркар. Ведь сам Гарольд примчался им на подмогу, не чинясь и не заботясь о стертых ногах и сбитых копытах. Если не Мерсия с Нортумбрией, то таны с востока Англии пришлют еще подкрепления, а там, глядишь, южане подоспеют. Они хоть и притаились, увидав несметную силу Вильгельма, но должны помнить величие воинственных предков — подтянутся, встанут рядом, подопрут плечом усталых, слабеющих хускарлов. Опять же, Уэльс еще не присылал своих бойцов. Пускай валлийцы подумают, хорошенько подумают, будет ли Бастард Нормандский лучшим сюзереном, чем Гарольд Годвинссон?»

— Залпом!

Вот и долгожданные пальцы.

С радостным всхлипом бронебойная уходит вверх.

«Прощай…» — шепчут ей те, кто лежал рядом. Стрелам незачем обманывать себя. Надежды вновь встретиться в колчане — никакой. Ну, разве что чудо произойдет…

— Цельсь!

Скрипит тетива. Лучник втягивает воздух поглубже и застывает.

— Бей!!!

Щелчок.

Удар тетивы по кожаной рукавице.

Счастливый визг бронебойной сливается с воплями сотен других стрел, сорвавшихся в смертоносный полет. Почему люди не слышат их криков? Для них стрелы — безмолвная смерть.

— Цельсь!

Вторая бронебойная…

— Бей!

Вратко недоумевал: ну почему, почему бронебойные? Откуда такое пренебрежение остальными стрелами, томящимися в ожидании? Сколько можно?

Выбери меня!

Ну, выбери! Пожалуйста!!!

И вот грубые пальцы лучника коснулись его оперения.

Ах, если бы стрелы умели кричать!

Как бы он заголосил: «Сбылось! Свершилось! Наконец-то!»

Свежий воздух, дурманящий множеством запахов, каких в затхлости колчана ни за что не почуешь, омыл стальной, жадный до крови наконечник, легким ветерком пробежал вдоль древка, встопорщил перья.

Прикосновение отшлифованной кибити невиданным наслаждением ворвалось в душу.

Тетива решительно вошла в пропил…

Как же можно радоваться, оказывается, просто свободе. Пусть она призрачна и вскоре ты отправишься в цель. Но полет…

— Цельсь!

Заскрипела тетива. Пальцы нормандца впились в древко, будто клещи.

— Бей!

Могучий толчок, и стрела по имени Вратко вылетела прямо в синее, сверкающее, подобно драгоценному самоцвету, небо.

Вот оно!

Ради этого стоит жить. Даже если эта жизнь протекает в душном колчане или на телеге, в связке. Даже если после короткого стремительного полета ты истлеешь вместе с трупом или завязнешь в далеком ясене и будешь гнить и ржаветь от непогоды.

Клиновидное жало со свистом рассекало воздух.

Тугие струи воздуха врывались под оперение и закручивали стрелу, словно веретено.

Внизу, посреди золотых лесов Южной Англии, торчал холм Сенлак, напоминающий могилу. Тысячи трупов покрывали его склоны. Люди и кони. Погибшие от холодной стали и затоптанные во время бегства своими же. Здесь валялись отрубленные руки, ноги, головы… Лошадиные уши и ноздри…

На вершине холма вилось знамя с человеком, вскинувшим копье для удара. И рядом — знамя с драконом. Вокруг них продолжали держать строй саксы. Тысячи полторы, если на глазок. Они стояли плечом к плечу, закрывшись щитами, а вокруг громоздились тела зарубленных нормандцев.

Тем кусочком сознания, в котором сохранились человеческие чувства, Вратко понял, что Вильгельм так и не сумел одолеть хускарлов в честной схватке, а потому приказал взяться за дело стрелкам.

Дружинники Гарольда, даже погибая, оставались в строю. Утыканных стрелами воинов от падения удерживали спины и плечи товарищей. Когда некуда упасть, мертвые занимают место рядом с живыми. Пока еще живыми…

Оперенный, брошенный в полет тетивой, Вратко устремился к земле. Точнее, к последнему оплоту английской короны на английской земле.

У стрел нет сердца. Будь по-иному, оно разорвалось бы от восторга.

Наконечник верещал, предчувствуя поживу.

Раскрашенные щиты все ближе.

Клепаные шлемы…

Светлые бороды и слипшиеся от пота волосы, торчащие из-под бармиц…

Исполосованные потеками грязи лица.

И глаза…

Серые, карие, зеленые, синие…

Льдисто-голубые…

Они смотрели из-под сурово сдвинутых бровей, и новгородец узнал их.

Так же строго и решительно они глядели на норвежский строй у Стэмфордского моста.

И звучали безжалостные, но правдивые слова:

— Конунгу Норвежскому, с мечом явившемуся на эту землю, король Гарольд может предложить лишь семь стоп земли. Или больше, ибо слышал король Англии, что Харальд Сигурдассон выделяется среди людей ростом и крепостью телесной.

Словен вспомнил вису, которую сложил по просьбе Марии Харальдовны:

Местию отмечена

Смерть на наконечнике

Ясно око выколет

Королю саксонскому.

Стальное острие стрелы вошло в глаз королю Гарольду Второму Годвинссону!

Вратко взвыл, будто бы сам получил пядь железа между ребер, и рванулся прочь, освобождая душу из плена в сердцевине орехового древка…

Очнулся новгородец сразу. Будто вынырнул из омута.

Все тело ломило. Каждый сустав отзывался болью.

Но ведь если руки-ноги болят, значит, они есть!

И если веки отказываются подниматься, значит, глаза вновь на месте.

Какое счастье — почувствовать себя человеком!

Вратко не открывал глаз и прислушивался к ощущениям.

Он лежал, укутанный до горла, на чем-то упругом. Не доски и не соломенный тюфяк. Не куча листьев, но и не меховая подстилка. Ложе слегка потряхивало.