Король - Бен Кейн

– Гордыня его не знает пределов, это верно. Здесь он не уступает Леопольду.

Значит, она действительно велика, внутренне усмехнувшись, подумал я.

– Тогда не удивляйся, если он потребует стать его вассалом.

В комнате повисла напряженная тишина. Существовал только один, довольно-таки неприятный, способ добиться этого. Я исподволь наблюдал за королевой: вдруг ей известно больше, чем она говорит? Я не удивился бы, узнав, что у нее имеются соглядатаи при императорском дворе.

– Хочешь сказать, что мне придется принести Генриху оммаж за Англию?

Ричард говорил спокойно, но у него на шее забилась жилка: признак сильнейшего гнева.

– Да.

– Так вот чего он потребует?

Королева не ответила. Взгляды их встретились, и она не отвела глаз. Моя догадка оказалась верной.

Ричард тоже понял это.

– Божьи ноги! Я никогда не присягну Генриху! – Он заметался по комнате, как бык в загоне. – Король Англии – не вассал императора!

Лоншан и Вальтер наблюдали, не решаясь говорить, пока король объят таким гневом. Я тоже отмалчивался. Если кто и мог его успокоить, так это Алиенора. Она выжидала до тех пор, пока его шаги стали не такими стремительными.

– Это будет пустое обещание, Ричард, стоящее не дороже пергамента, на котором оно написано.

– Я могу подтвердить это, сир, – впервые за все это время заговорил Вальтер. – Клятву, данную под принуждением, церковь считает недействительной. Не будет никаких законных последствий. Денег, назначенных Генрихом во исполнение оммажа, тоже можно не платить.

– Христос на кресте, но мне придется произнести слова!

– Это верно. Если Генрих ожидает их от тебя, – сказала его мать.

– Я вам говорю, что не стану этого делать!

Последовал поток ругательств, что было весьма необычно для короля и свидетельствовало о сильнейшей ярости.

– Если Генрих определит присягу условием твоего освобождения, решение за тобой, Ричард. Стать его вассалом и обрести свободу либо иметь дело с Филиппом или гнить в одном из императорских замков бог весть сколько.

Он сердито посмотрел на мать, словно получивший взбучку. Несмотря на всю тяжесть нашего положения, мне пришлось прикусить щеку, чтобы не рассмеяться.

– Ты готов рискнуть всем ради гордыни? – спросила Алиенора.

Король посмотрел на нее:

– Не гордыня мной движет, мама, но честь.

Мне показалось, что причиной являлись они обе, но говорить об этом я не стал.

– Нет бесчестья в том, чтобы дать клятву, не имеющую веса по причине обстоятельств, в которых она дана, – сказала Алиенора. – Нет бесчестья в клятве, которая даст тебе свободу, чтобы защитить свое государство от бесчинства Филиппа Капета.

И твоего подлого братца Джона, добавил я про себя.

– Что подумает мой народ?

Король расхаживал взад и вперед, размахивая руками.

– Ему нет дела до того, станешь ты ленником Генриха или нет! – В голосе Алиеноры прорезалось раздражение. – Думаешь, людям, шедшим с тобой на Акру, дравшимся с мамлюками Саладина среди жары и пыли, есть хоть какое-то дело до пустого обещания, данного хорьку вроде Генриха?

Ричард заморгал – как я надеялся, приведенный в чувство резкой отповедью. Он воззрился на меня.

– Руфус?

– Да, сир.

Я не вполне понимал, что ему от меня надо.

– Ты станешь думать обо мне плохо, если я принесу эту присягу?

– Нет, сир, – сказал я. – Я пойму, почему вы это сделали, и сочту ваше решение мудрым.

– А воины? Рис, например?

– Сир, он и все прочие готовы за вами хоть в преисподнюю пойти! Данная Генриху пустая клятва для них ничего не значит. Ничего.

Его глаза впились в мои и испытующе глядели с пять мгновений. Потом король повернулся и снова принялся расхаживать по комнате. Было тревожно, как если бы я оказался в одной клетке с рассерженным львом.

– В любом случае, сир, вашим воинам и подданным вовсе не обязательно об этом знать. Присяга необязательно дается прилюдно, – сказал Лоншан. – Со всех, кто будет на встрече с Генрихом, можно взять слово молчать.

Ричард кивнул, довольный, но ему еще предстояло согласиться с предложением матери, и, на мой взгляд, он пока не был убежден.

Алиенора не сдавалась.

– Твое сокровеннейшее желание – вернуться в Святую землю и закончить начатое, да?

Молчание.

Ах, какая мудрая женщина, сказал я себе. Она заговорила о задушевном стремлении сына лишь под конец. Верный Ричарду до последнего своего вздоха, я последовал бы за ним в Утремер, но был бы рад никогда больше не ступать на эту пыльную, изобилующую мухами, жаркую, как из печи, землю. Для короля все обстояло иначе. Он прервал военные действия, не победив Саладина и не освободив Иерусалим, и это терзало его, как жестокая рана.

Мне вспомнилось, как нужно было Ричарду после окончания переговоров направить Саладину послание, предназначенное спасти лицо. Мир не является окончательным, сообщал король. Он вернется с новым войском, чтобы разрешить спор раз и навсегда. Саладин был, как всегда, вежлив и насмешлив. Он настолько уважает Ричарда за его благородство, великодушие и доблесть, писал эмир, что готов уступить ему, единственному из всех правителей, свои владения. Если, конечно, Ричарду хватит сил забрать их.

Мое внимание вновь обратилось на короля, и на этот раз я прочел его мысли с такой же легкостью, с какой он всегда читал мои. Если через несколько дней он получит свободу, первейшей задачей будет свести на нет угрозу со стороны Джона в Англии, а затем вернуть земли и замки, захваченные Филиппом Капетом. Лишь затем сможет во второй раз отправиться в Святую землю. Даже если неурядицы с французским королем удастся уладить за это лето, что было слишком радужным предвидением, Ричард сможет повести войско в Утремер только следующей весной, а попытаться взять Иерусалим с надеждой на успех – через полтора-два года.

Но это в лучшем случае. Отказавшись признать себя вассалом Генриха, Ричард, скорее всего, обречет себя на дальнейшее заточение, дав Филиппу возможность творить что угодно с остатками Нормандии. Под ударом может оказаться Анжу и даже Аквитания. При таком мрачном раскладе надежда вернуться и сразиться с Саладином выглядела воистину призрачной. Алиенора это знала.

Король тоже знал.

Она переиграла своего сына. Но не хотела объявлять об этом, поэтому молчание затягивалось.

Наконец Ричард тряхнул головой, признав поражение.

– Отлично, мама. Я принесу Генриху его чертову присягу, если он потребует.

От улыбки Алиеноры осветилась вся комната.

– Я рада, – только и сказала она.

Пока Лоншан поздравлял Ричарда, мы с архиепископом Вальтером послали друг другу взгляды, полные облегчения.

На следующий день события стали