Гробницы пяти магов - Андрей Васильев

Не бывает в жизни так, чтобы совсем всё было хорошо. Вот и в этом благословенном месте имелось то, что висело у нас всех камнем на душе.

Луиза.

С ней все было очень и очень плохо. Нет, не с ее телесным состоянием, тут как раз все нормально обстояло, она уверенно шла на поправку. Речь о другом.

Лу прекрасно понимала, что с ней произошло, она всегда была умницей. И секрета в том, что она окривела и изуродована, для нее не было. Дурой надо быть, чтобы не понять, что дело неладно, раз один глаз не видит, и пол-лица болит неимоверно. А она дурой не была никогда.

Мы ей ничего не говорили, ясное дело, а она спросить у нас ничего не могла, нельзя ей было разговаривать, Идрис запретил. Кстати – он до сих пор ее врачевал, хотя в доме у Раваха-аги был свой лекарь, пузатый и лысый, который было и хотел заняться нашей подругой. Вот только Гарольд попросил гостеприимного хозяина о том, чтобы именно старый воин дальше наблюдал её. Как по мне – верно. Что тут за лекарь – поди знай, а Идрис – он проверен дорогой.

Так вот – все она осознала, это наверняка. Но, как видно, при этом она не слишком понимала, как со всем этим ей дальше жить. Она лежала в полутемных покоях почти недвижимо, по крайней мере, когда мы приходили к ней, это было именно так. И никак не реагировала на наши разговоры, которыми мы пытались ее отвлечь от мрачных мыслей или хоть немного развлечь.

А может, она потому не реагировала, что чувствовала наш страх перед тем днем, когда с ее лица снимут повязки, которыми Идрис обмотал ее голову сразу после прибытия сюда. Луиза – она всегда очень тонко, если можно так выразиться, чувствовала интонации, лучше, чем любой из нас.

Мы очень боялись этого дня. Мы уже потеряли троих друзей – и не хотели потерять еще и четвертого. По крайней мере, Аманда сообщила мне как-то утром перед завтраком (она плюнула на условности и уже не покидала мои покои в ночной тиши), что после снятия повязок и осознания Луизой того, как она теперь выглядит, Гарольду или мне следует попросить Раваха-агу приставить к ней еще двух-трех служанок, которые будут за нашей маленькой подругой присматривать. Нет, сиделка у Луизы была, она находилась при ней неотлучно, но тут речь шла о другом, а именно о том, чтобы де ла Мале на себя руки не наложила. С нее станется, взбредет ей в голову что-нибудь вроде: «Не буду с такой рожей на свете жить» или, того хуже: «Зачем де Лакруа такая уродина, отпущу его на свободу» – и привет. Полоснет себе по вене кинжалом или петельку смастерит из подручных материалов – и вот нас стало еще меньше. Так что – права Аманда.

Хотя и от нас зависит немало. Я вот, например, испытывал жуткое желание рассказать ей приватно про общение с Эвангелиной, ну, опуская некоторые моменты, разумеется.

Понятное дело, что когда мы сидели у ее ложа, то как-то, вроде бы совсем внезапно, возникали разговоры о том, какие силы и возможности есть у магесс, в том числе и те, которые позволяют им сохранять вечную молодость и красоту. Но одно дело – отвлеченные разговоры, другое – мой рассказ, так сказать – из первых рук.

Это ведь была не иллюзия тогда в борделе, в тот момент, когда Эвангелина еще была Фланой. Иллюзия – это когда восемнадцатилетняя девушка выглядит как таковая, а на ощупь – словно зрелая женщина, которую я чуть позже и увидел. Но тут-то все было настоящее, я же успел это все потрогать! Так что – нечего Лу отчаиваться, нет для этого причин. То есть – причины, конечно же, есть, но есть и выход из этой ситуации.

Вот только рассказать я этого ей не мог, по куче причин. Хотел – но не мог. Пришлось бы слишком много потом объяснять, и не только ей, а еще и Аманде, которая все-таки поверила в то, что я не таскался в Эйзенрихе по борделям. Ну, или сделала вид, что поверила. Хотя, если бы дело упиралось только в это – еще ничего. В целом имя «Эвангелина» не должно прозвучать, это потом может здорово против меня обернуться.

Так что – мы одновременно ждали дня, когда с лица Луизы снимут повязки, и боялись его.

А вот с Карлом все было куда как проще. К пятому дню пребывания в гостях у Раваха-аги, он плюнул на все рекомендации как Идриса, так и толстяка-лекаря, покинул свои покои и направился прямиком на кухню, которую нашел по запаху. Оголодал наш друг за это время, на одних бульонах-то.

Там он в одиночку смолотил жареную баранью ляжку, выдул два кувшина пива и один вина, а после направился к нам – каяться.

Поразительно, но во всех наших потерях он отчего-то винил себя.

– Не выполнил я твоего приказа, – стоял Фальк перед Гарольдом, опустив голову, и тряс отросшей гривой светлых волос. – Я должен был ребят прикрывать.

– Да при чем тут ты, – Монброн досадливо поморщился. – Нас бы все одно смяли. К тому же – ты напортачил, ты и исправил. Эраст этого паршивца успел убить благодаря тебе.

Де Лакруа дернулся было, как видно хотел сказать, что если бы Карл не сглупил, то никого и убивать бы не пришлось – но смолчал.

После Фальк направился в покои Луизы, один. Не знаю, что он ей там говорил, но до того я его в таких растрепанных чувствах ни разу не видел. В покои он зашел виноватясь, а вышел удрученный. Он даже не стал вечером с веселым смехом гоняться за служанками, вот как его эта история скрутила.

Кончилась же эта сомнительная идиллия в один день, внезапно.

В то утро Идрис как раз решил снять повязки с головы Луизы. Робер было вякнул что-то вроде: «Может, я один при этом поприсутствую?», но его даже слушать никто не стал. Дело тут не в любопытстве, просто – если уж так вышло, то всем надо около Луизы быть.

– Иэ-эх, – удовлетворенно произнес Идрис, сняв последнюю матерчатую ленту с лица де ла Мале, сидящей на краю кровати, цокнул языком и погладил себя по бритой шишковатой голове. – Хорошая работа. Молодец я.

С его правотой было трудно спорить. Если вспомнить, как Луиза выглядела тогда, у Гробниц, и сравнить с тем, как она выглядела сейчас, – то да. Но это в целом, а в частностях…

Широкий, цвета парного мяса, шрам фактически разделил лицо нашей подруги на две части, он начинался на лбу и тянулся до шеи, проходя через пустую левую глазницу. Так что – работа хорошая, вот только смотреть на это страшно. Сильно страшно. Детское еще, по сути, личико – и шрам, которым не всякий вояка похвастаться сможет. Очень контрастно это все смотрелось.

– Ерао, – с трудом двинула губами Луиза, требовательно уставившись на Аманду своим единственным глазом.

– Что? – не поняла та.

– Ерао, – скривившись, повторила Лу.

– Рано говорить хочешь, – погрозил ей пальцем Идрис. – Сейчас нитки буду резать. Это немножко больно, но ты не бойся.

– Ерао, – ладони Луизы сгребли края простыни и сжались в кулачки. – Ерао!

– Да зеркало ей нужно, – пояснил нам, недоуменно переглядывающимся, Карл. – Вот вы тупые!

Он повертел головой, углядел в углу туалетный столик с вделанным в него зеркалом и в два счета подтащил его к кровати, на которой сидела Луиза.