Последний свет Солнца - Гай Гэвриэл Кей

Никто из них ничего не видел. Вокруг темнота, которую не может пронзить взгляд человека, звезды и луна закрыты окружающими деревьями в черно-зеленых летних листьях Озеро рядом с ними — черное, совершенно неподвижное.

Такие озера, подумал Торкел с опозданием, находятся там, куда приходят пить или охотиться создания, которые правят ночью.

— Святая кровь Джада, — прошептал Ательберт, — что это?

Если бы Торкел был не так испуган, он мог бы отпустить непристойную шуточку. Потому что они почувствовали именно запах крови. И плоти: остро пахнущей, гниющей, словно добычу оставили на солнце. И за этим запахом — запах земли, тяжелый, глинистый, и вместе с ними — запах зверя.

Еще один звук, резкий, раздался в темноте, что-то сломалось: дерево. Ветка. Ательберт снова выругался. Алун продолжал молчать. Пес снова заскулил, и рука Торкела на молоте задрожала. Один из коней вскинул голову и громко заржал. Теперь их присутствие не было тайной, если и было ею раньше.

— Станьте ближе, — резко приказал он шепотом, хотя теперь вряд ли стоило соблюдать тишину.

Двое других подошли. Алун все еще держал обнаженный меч. Ательберт вложил свой меч в ножны, взял лук, зарядил стрелу. Ничего не видно, некуда стрелять. Что-то тяжело упало за деревьями. Неизвестно, что там, но оно достаточно большое, чтобы ломать ветки.

И именно в это мгновение в мозгу Торкела вспыхнул образ и остался там, словно укоренившись. Он стиснул зубы, чтобы не закричать во весь голос.

Он всю жизнь был бойцом, видел, как вылетали мозги и внутренности и лежали скользкой массой на пропитанной кровью земле, смотрел, как горит лицо женщины, обгорает до костей. Он видел казнь кровавого орла, видел, как заложника-каршита разорвали на части, привязав к скачущим коням, и ни разу не дрогнул, даже трезвым. Это северная земля, и жизнь такая, какая она есть. Происходят жестокие вещи. Но теперь его руки тряслись, как у старика. Он даже подумал, что сейчас упадет. Он вспомнил бабушку, умершую давно, которая знала о таких вещах, как это создание здесь, в ночи, и может быть, даже знала его имя.

— Слепой глаз Ингавина! На колени! — прохрипел он, слова сами вылетели изо рта, вырвались у него. Но когда он поднял глаза, то увидел, что другие двое уже стоят на коленях на темной земле у озера. Запах, доносящийся с противоположного края поляны, буквально сбивал с ног. Торкел предчувствовал появление чего-то уродливого и громадного, древнего, чему никак не могут противостоять три человека, хрупких смертных, в таком месте, где им быть не следует.

Охваченный ужасом, совсем забыв об усталости, Торкел посмотрел на двух людей, стоящих рядом с ним на коленях, и принял решение, сделал выбор, ступил на тропу. Боги призывают тебя к себе — где бы и какими бы они ни были, — когда им заблагорассудится. Люди живут и умирают, зная это.

Он остался стоять.

Во всех нас страх и воспоминания переплетены сложным и все время меняющимся образом. Иногда именно нечто невиданное остается в памяти и пугает еще долго. Оно проскальзывает в сны у размытых границ бодрствования или является, когда мы только что проснулись в туманный час рождения утра. Или обрушивается на нас подобно удару в ярком сиянии полдня на базарной площади, полной народа. Потом нам никак не удается отделаться от того, что вызвало у нас смертельный ужас.

Алун никогда не узнал об этом, так как это не то, о чем можно говорить словами, но образ, аура, возникшая в его воображении, когда он опустился на колени, была точно такой же, как та, что Трокел Эйнарсон ощутил внутри себя, и Ательберт осознал то же самое в темноте на той поляне.

Этот запах для Алуна означал смерть. Разложение, гниение, то, что было живым, но перестало им быть уже давно и все же еще двигалось, продолжая гнить, томиться сквозь деревья в каком-то огромном теле. У него возникло представление о создании более крупном, чем по праву могло обитать в этом лесу. Сердце его сильно билось. Благословенный Джад, бог Света, бог за Солнцем: разве он не должен защищать своих детей от таких ужасов, как этот, чем бы он ни был?

Алун обливался потом.

— Мне… мне очень жаль, — заикаясь, прошептал он стоящему рядом с ним на коленях Ательберту. — Это я виноват, моя ошибка.

— Молись, — вот и все, что ответил англсин.

Алун молился, задыхаясь от тухлой вони, заполнившей лес. Он видел, как дрожит Кафал, стоящий впереди него. Кони, как ни странно, казались более спокойными. Один раньше заржал; теперь они стояли, застывшие, как статуи, словно не в состоянии двигаться или издавать звуки. И Алун вспомнил, как он на другом коне вот так же застыл неподвижно в другом озере, в другом лесу, когда мимо со своей свитой шествовала царица.

Он понимал, что это еще одно существо полумира. Что еще это может быть? Массивное, распространяющее запах разлагающегося животного и смерти. Не то что феи. Это было нечто… выше их.

— На колени! — сказал он Торкелу.

Эрлинг не встал на колени, не повернул голову. Потом Алун вспомнил об этом, но в этот момент тварь громко взревела.

Деревья содрогнулись. Алуну показалось, что его уши и мозг взорвались от громоподобного звука, что звезды над лесом закачались на своих небесных путях, подобно переносным курильницам под ветром.

Почти оглушенный, стиснув беспомощно руки, он уставился в непроглядную ночь и ждал, что этот смертоносный кошмар сейчас поглотит их. Кафал припал к земле, распластавшись на брюхе. Рядом с псом, все еще стоя на ногах, Торкел Эйнарсон взял свой молот обеими руками — двигаясь медленно, словно Алун видел сон или словно эрлинг шел навстречу ветру во время бури, — и шагнул в сторону звука, а затем опустил молот, осторожно, как подношение, на траву.

Алун даже не смог удивиться. Он ничего не почувствовал, кроме страха и оцепенения и всепоглощающего ощущения силы, исходящей от чего-то невидимого.

Затем Торкел заговорил на языке эрлингов, и сквозь звон в ушах Алун все же понял то, что услышал:

— Мы лишь хотим пройти, повелитель. Только этого. Мы не причиним вреда ни одному живому существу в лесу, если ты позволишь нам уйти. — И потом еще тише добавил несколько слов, которых Алун не расслышал.

Зверь взревел еще громче, чем в первый раз, то ли в ответ, то ли совершенно независимо от слабых слов смертного, и стоящим на поляне показалось, что этот звук способен расплющить деревья.

Именно Ательберту из всех троих почудилось, что он услышал нечто иное, вплетенное в этот звук. Он никогда не высказывал это словами, ни тогда, ни потом, но то, что он ощутил, пока бормотал молитвы, сжавшись в комок, уверенный, что сейчас умрет, была боль. Нечто более древнее, чем он мог даже попытаться себе вообразить. Его душа не могла проникнуть на такую глубину. Но он ее услышал и не понимал, почему ему это позволили.

Больше зверь не ревел.

Алун инстинктивно ждал его, но потом, в тишине, ему пришло в голову, что триады, когда все повторяется три раза, — это изобретение бардов, самодовольство смертных, обычай сингаэлей, а не обоснованная истина мира призраков.