Последний свет Солнца - Гай Гэвриэл Кей

— Валерия Третьего. Они прозвали его Золотым.

Элдред кивнул.

— Вот это был правитель! — сказал он. Волна разбилась о берег и отхлынула, вскипая среди камней. — Это можно было увидеть на той стене. Вокруг него стояли придворные. Одежда на них, драгоценности… само место, где они стояли. То место, которое они занимали. В жизни. Чтобы творить. Никогда их не мог забыть.

— Он был великим правителем во всех отношениях, — согласился Сейнион.

Он поддерживал этот разговор. А в глубине его сознания плыли ладьи, подгоняемые восточным ветром, и от этого сердце билось быстрее.

— Я читал одну-две летописи, да. Пертений, Колодий. На другой стене помню еще одну мозаику, похуже, как мне кажется. Более ранний император, его предшественник. По-моему, он заново отстроил тамошнее святилище. Он там тоже изображен, на противоположной стене. Я помню, что она на меня не произвела столь сильного впечатления. Она выглядела совсем иначе.

— Вероятно, разные мастера, — заметил священник.

— Ты считаешь, что короли зависят от этого? От своих художников.

— Пока они живы — нет, мой господин. После — возможно, от художника зависит, какими их будут помнить.

— А что люди будут помнить о… — Элдред резко осекся, снова заговорил уже другим тоном: — Нам не следовало забывать его имя, — пробормотал он. — Он построил Святилище Джада в Сарантии, Сейнион. Как мы могли забыть?

— Забвение — часть нашей жизни, мой господин. Иногда это благословение, иначе мы бы не смогли пережить свои потери.

— Это другое.

— Да, мой господин.

— Я говорил о банях. У нас мало места и нет времени построить нечто подобное.

Он говорил это, вспомнил Сейнион, за высоким столом после пиршества прошлой ночью. Всего лишь прошлой ночью. Он сказал:

— Не всем нам предназначено строить бани и выкладывать мозаики, мой господин.

— Я это знаю. Конечно, знаю. Это… недостойно, чувствовать их отсутствие?

Не такой беседы Сейнион ожидал. Он задумался.

— Мне кажется… необходимо так чувствовать. Иначе мы не станем стремиться построить мир, который позволит нам их иметь.

Теперь замолчал Элдред.

— Знаешь, я собирался съездить с Ательбертом и с его братом в Родиас. В такое же путешествие. Чтобы снова увидеть великий город, поцеловать перстень патриарха. Вознести молитвы в Великом Святилище. Я хотел, чтобы мои сыновья увидели его и запомнили, как я.

— Ты вел войны, мой господин.

— Мой отец возил меня туда.

— Мой господин, я одних лет с тобой и жил в одно с тобой время. Я не считаю, что тебе есть в чем себя упрекнуть.

Тут Элдред обернулся. Сейнион увидел его лицо при свете сумерек.

— Увы, ты ошибаешься, священник. Я очень во многом себя упрекаю. Моя жена хочет покинуть меня, а мой сын ушел.

Они прибыли к месту назначения. У каждого человека своя дорога к таким местам. Сейнион сказал:

— Королева стремится вернуться домой, к богу, мой господин. А не покинуть тебя.

Элдред слегка скривил рот.

— Это недостойно, добрый клирмк. Умно, но не мудро. Сингаэльская игра слов, я бы оказал.

Сейнион вспыхнул, что случалось нечасто.

— Мы не можем всегда быть мудрыми, мой господин. Я первый скажу, что не отличаюсь мудростью.

Теперь Элдред поднялся и встал спиной к морю. Он сказал:

— Я мог бы разрешить Ательберту повести этот отряд вчера ночью. Мне не было необходимости быть здесь.

— Он об этом просил?

— Это не в его правилах. Но он сумел бы справиться с этим. Я только что оправился от приступа лихорадки. Мне не нужно было ехать. Мне следовало поручить это ему. — Его руки сжались в кулаки. — Я был так зол. Бургред…

— Мой господин…

— Разве ты не понимаешь? Мой сын погиб. Потому что я не позволил…

— Не нам судить о том, что ждет впереди, мой господин! Мы не обладаем такой мудростью. Хотя бы это я знаю.

— В том лесу? Сейнион, Сейнион, ты знаешь, куда он ушел? Ни один человек никогда…

— Возможно, ни один человек не пытался. Возможно, пора отодвинуть старые страхи, во имя Джада. Возможно, это принесет много хорошего. Возможно… — Голос его замер. Он не видел ничего хорошего впереди. Его слова звучали фальшиво в собственных ушах. Перед его мысленным взором вставали картины пожара, здесь, у прохладного моря, где восходила луна.

Теперь Элдред пристально смотрел на него.

— Я был очень несправедлив. Ты мой друг и гость. Это мои личные заботы, а у тебя горе. Сын принца Оуина недаром ушел в лес призраков. Я огорчен, священник. Мы слишком медленно скакали. Нам необходимо было добраться сюда раньше, чем корабли отплыли.

Сейнион молчал. Затем сказал, как ему следовало сказать с самого начала, с наступлением темноты:

— Помолись вместе со мной, мой господин. Пора вечерней молитвы.

— В моем сердце нет благочестия, — возразил Элдред. — Я не в таком состоянии, чтобы обращаться к богу.

— Мы никогда не бываем в таком состоянии. Так мы живем в этом мире. И мы просим у бога прощения за свое несовершенство. — Теперь он ступил на знакомую почву, но он почему-то этого не чувствовал.

— И за наш гнев?

— И за это тоже, мой господин.

— За горечь?

— И за нее тоже.

Король снова отвернулся к морю. Он стоял неподвижно, как монолит, как памятный знак, воздвигнутый на прибрежной полосе теми людьми, которые жили в давние времена и верили не в Джада и не в родианский пантеон, а в более темных богов и в силы природы: в море, в небо, в черный лес вдали.

Сейнион снова сказал:

— Мы не должны самонадеянно полагать, будто знаем, что нас ждет.

— На сердце у меня темно. Ему… не следовало поступать так, как он поступил, Ательберту. У него есть… обязанности.

Они снова вернулись к сыну. Который уже не был ребенком.

— Мой господин, сыну великого отца необходимо проложить собственный путь в этом мире. Если ему суждено наследовать тебе и стать чем-то большим, а не только сыном Элдреда.

Король снова обернулся:

— Смерть не открывает никаких путей в мире. Они не смогут пройти через этот лес.

Священник позволил голосу набрать силу. Опыт всей жизни. Так много бесед он вел с охваченными горем и страхом людьми.

— Мой господин, я могу сказать тебе, что Алун аб Оуин — один из самых способных людей, которых я знаю. Эрлинг — нечто гораздо большее, чем слуга. И я наблюдал в эти минувшие сутки за принцем Ательбертом и восхищался им. Теперь я буду уважать его за храбрость.