Речные тайны - Шеннон Хейл

Живот у Рейзо ныл, внутренности словно скрутило узлом — от тирианской пищи его желудок страдал не меньше, чем сердце при мыслях о маме, Рин и Лесе. Впервые за неделю он бросил присматривать за Энной ради тренировки по фехтованию и вот теперь поймал себя на том, что все еще сжимает в руке мандариновую корку, оставшуюся после обеда, просто чтобы смотреть хоть на что-нибудь цветное. Все остальное в пределах дворца было приглушенно-неярким: белая одежда, белый камень.

— Ты драться-то будешь? — спросил остролицый воин по имени Веран.

— Ах да, прости.

Рейзо бросил корку и взял тренировочный меч. Оранжевый цвет на фоне блеклой грязи казался резким, словно удар грома.

После нескольких часов размахивания деревянными мечами в компании байернских личных Рейзо отправился на охоту за какой-нибудь привычной едой, пока сосущая пустота в животе не всосала его самого. Он бродил неподалеку от столовой, когда обнаружил проход, полный заманчивых запахов.

«Он может привести к нижним кухням. Или к смерти», — подумал Рейзо с притворным ужасом, но это не помогло ему избавиться от реальных опасений. Он бы предпочел, чтобы Финн и Энна были с ним рядом, но подозревал, что им хочется побыть наедине. К тому же они, скорее всего, не согласились бы опрометчиво углубляться в недра тирианского дворца, учитывая, что всего несколькими часами раньше лорд Белван предупредил их об угрозе байернцам, шепотки о которой дошли до его слуха.

«Не валяй дурака, — предостерег сам себя Рейзо. — Кто рискует, тот обзаводится шрамами, а следующий шрам может тебя и прикончить». Но Тейлон выбрал его, и у юноши уже мозг закипал от попыток вообразить, чем он может доказать, что капитан не ошибся. Кроме того, по замыслу Изи, они должны выказывать дружелюбие народу этой страны, а как им вообще это делать, если они постоянно сидят взаперти и боятся даже окликнуть кого-нибудь и поздороваться?

Так что Рейзо сунул руки в карманы, чтобы утаить едва заметную дрожь в пальцах, и неторопливо двинулся вперед, насвистывая сквозь щель между передними зубами (ему всегда нравился этот зазор, придающий ему разбойничий вид). Его встретило дружное «Ах!».

В этой кухне со стенами из желтого кирпича, закопченного до черноты, с низким потолком и унылыми огнями не было ни одного окна. Едва ли не половина глаз, наблюдающих за Рейзо, сверкала гневным блеском. Он поежился.

— Ты байернец, — изумилась веснушчатая служанка, у которой щека была запачкана чем-то взбитым.

— Правда? — Рейзо взял из ее руки металлическую ложку и глянул на свое отражение в серебристой поверхности. — Не-а, не может быть. Байернцы не бывают такими симпатичными.

Она хихикнула.

Он не стал возвращать ложку, а вместо этого взялся взбивать сливки в миске. Другие девушки настороженно подбирались ближе, словно птички к рассыпанным крошкам. Ему вспомнились слова Изи: «Так легко поверить в то, что совершенно незнакомые тебе люди — твои враги. Если бы они узнали нас…» Он улыбнулся и постарался выглядеть безобидно. Несколько девушек продолжили работать по своим углам, бросая на него косые взгляды, мрачные, словно пятна сажи, но остальные принялись его расспрашивать:

— Так каков на самом деле ваш Байерн?

— Я слышала, ваши младенцы не рождаются, как положено, а выползают из земли.

— А вы захватили с собой своих огнедышащих коней?

— А байернцы правда едят тирианских детей?

— А где твои рога и хвост?

Рейзо так и подмывало заявить, что все это правда, а рогов и хвоста он лишился еще в детстве в результате трагического несчастного случая, но он прикусил язык.

Когда ему предложили кусочки неудавшихся пирожных (он с радостью выяснил, что попал в пекарню), он попотчевал девушек, которые месили тесто и управлялись с противнями, рассказом о празднике зимней луны, о свадьбе Изи и Джерика, о чаще Леса, о проказах, которыми они с Энной обменивались, еще когда ходили за скотиной, — обо всем любопытном, что подворачивалось ему на язык.