На полпути к себе - Вероника Иванова

— Ах ты, рыжий негодник! Опять дорвался!... Вот погоди, поймаю и...

Из задней комнаты, шаркая остроносыми туфлями без задника, с удивительным для своего возраста и веса проворством выскакивает грузный старик. Чёрные, как угли, глаза подслеповато щурятся, но я более, чем уверен: Мерави всё так же зорок, как и в последнюю нашу встречу.

— О, простите, господин, я...

— Приняли меня за кого-то другого, почтенный?

— Да, служил в лавке один... негодник, вот я и...

— Бывает, — сочувственно пожимаю плечами. — Я не в обиде.

— Вот и славно, господин... — старик запахивает узорчатый мекиль поплотнее. — Чем могу быть полезен?

— Вы — не знаю, почтенный, а вот Ваш хозяин... Я хотел бы с ним переговорить. Это возможно?

— Разумеется, господин! Подождите минутку... — он, кряхтя и прихрамывая, исчезает за занавеской, а я улыбаюсь.

Эх ты, старый лис! Вон, как бежал, когда по привычке хотел обругать своего незадачливого помощника...

Правая рука Заффани — моего тогдашнего нанимателя — толстяк Мерави считал меня совершенно неподходящим для работы, несерьёзным и безответственным юнцом. Я довольно скоро устал доказывать обратное и начал вести себя в полном соответствии с его фантазиями. Только в общении с ним, разумеется... В частности, моё вольное обращение с колокольчиками — предметом гордости всей семьи, поскольку их отливали по заказу ещё прадеда Акамара — раздражало Мерави необыкновенно. Уж не знаю, почему...

— Что Вам угодно, благородный лэрр? — голос, вырвавший меня из забавных воспоминаний, принадлежал именно тому человеку, которого я мечтал, но не надеялся застать в Виллериме.

Со времени достопамятной встречи в трактире Акамар даже слегка помолодел, если таковое возможно: глаза блестят, уголки рта довольно подняты, и образующиеся при этом морщинки ясно говорят об одном: старик счастлив. Интересно, по какой причине? Белоснежный мекиль слегка помят... Забавлялся с наложницей? А что, дедушка ещё ого-го!

— У меня к Вам дело, h’assary. Важное и личное.

Он понимающе кивает и отсылает Мерави прочь, а сам подходит ближе.

— Я Вас слушаю.

— В конце лета Вы путешествовали по Ольмскому тракту, — начинаю издалека. — Останавливались в одном месте для встречи с... покупателем, который желал сохранить свою покупку в тайне. Ваш телохранитель занемог, и Вы упросили некоего молодого человека занять его место... Он был не в восторге, но помог Вам. Помните?

Тёмные щёлочки глаз совсем сжимаются. Левая рука старика медленно тонет в складках мекиля.

— Вы обещали оплатить свой долг, верно? Настало время.

— Кто Вас послал? — Акамар выговаривает слова тщательнее, чем пережёвывают пищу.

— Вообще-то, никто, кроме моей дурной головы.

Рука купца начинает прокладывать путь из вороха ткани наружу, а я, догадываясь, с каким «гостинцем» она предстанет передо мной, нарочито небрежно откидываю полу плаща и демонстрирую старику рукоять висящей за спиной кайры. Движение замирает, но, уверен: сухие пальцы только крепче сжимаются на кривом кинжале.

— Ай-вэй, дедушка! В Вашем возрасте — и в драку лезть... Нехорошо! Никого помоложе не нашлось? А как же прекрасные внучки, которых Вы так охотно прочили мне в жёны? Или они не могут защитить честь семьи лучше, чем её глава? Вот расскажу Юдже, чем Вы забавляетесь: она Вас не похвалит!

Проходит очень долгая минута прежде, чем морщинистые губы шепчут:

— Не может быть... Это... Вы? Но...

— Хотите сказать: мой внешний вид претерпел значительные изменения? Увы, увы... Время не стоит на месте, значит, и нам негоже от него отставать!

Старик беззвучно шевелит губами, но по характерному движению пальцев, будто перебирающих нанизанные на нитку бусины, можно понять: он возносит богам молитву. Благодарственную? Хотелось бы верить...

Пожалуй, поверю: тёмный взгляд Акамара теплеет, как раздутые угли, и раздаётся повелительное:

— Мерави, старый плут! Хватит подслушивать! Живо вели накрыть стол!

— У меня неотложное дело, h’assary... — пытаюсь напомнить о цели своего визита, но радушие купца из Южного Шема беспощадней песчаной бури:

— Даже самые важные дела не стоят удовольствия мудрой беседы за чашечкой taaleh!

— Разве что, за одной... — приходится смириться с участью гостя.

...Разумеется, пришлось поглотить упомянутого бодрящего напитка куда как больше. Хорошо, что Акамар, помня о времени суток, велел заварить «хрустальный» taaleh, но всё равно, я напился на год вперёд. И даже вынужден был дважды встать с низенькой кушетки, с трудом выбравшись из вороха подушек, чтобы... Ну, да речь не об этом.

Обычаи родины моего должника устанавливали непреложное правило: за трапезой можно говорить о чём угодно, кроме дел. Поэтому обсуждалась, преимущественно, погода, непредсказуемая, как женский нрав. Сравнение поздней осени с капризной красавицей, не желающей обнажаться перед законным супругом, навело старика на пристальное внимание к моей скромной персоне. Под оценивающим взглядом тёмных угольков я почувствовал себя неуютно и попробовал сменить тему:

— Каким ветром Вас занесло в Виллерим, дедушка?

— Надеюсь, попутным, — Акамар вынырнул из своих мыслей. — И встретив Вас, молодой человек, я вижу: боги были милостивы к моим старым костям...

— Вы говорили, что уже не водите караваны, — напоминаю.

— На счастье или на беду, нет. Я приехал из-за моей любимой малышки... Сола хотела увидеть снег.

— Сола? Ещё одна внучка?

Он гордо улыбнулся:

— Моя младшая дочь.

— О! — восхищённо качаю головой. — Вы меня поражаете, дедушка... Сколько ей лет?

— Скоро исполнится пятнадцать.

— Невеста на выданье...

— Она пока не думает о замужестве, — вздохнул старик, и я попытался его утешить:

— И впрямь: куда торопиться? Пусть увидит свет... Узнав, каковы обычаи других народов, начинаешь бережнее относиться к своим.

— Ваши бы слова, молодой человек, да в её сердце! — он снова уткнулся в меня изучающим взглядом.

— Надеюсь, Юджи поблизости не наблюдается? — осторожно осведомляюсь, памятуя об истовом желании купца породниться.

— Кто произнёс моё имя? — занавеска, заменяющая дверь, отодвинулась, пропуская в комнату мою знакомую йисини.

Должно быть, женщина только вернулась с улицы: смуглые щёки кажутся темнее из-за румянца, на чёрных волосах тают хрусталики снежинок. Короткая шубка из меха горного волка падает на одну из придверных кушеток, и женщина, оставшись в своём «форменном» одеянии, грозно спрашивает:

— Ты назвал моё имя, чужестранец. Что тебе нужно от меня?