Транквилиум - Андрей Лазарчук

– Задание накрылось, – сквозь зубы сказал Сайрус. – Мы обнаружены. Утром здесь будет половина палладийского флота. Если нас прижмут к Долгому Носу – все. Чертов корвет…

– Ты не просто так упустил его, капитан, – сказал Хаксон. – Я ведь тебя насквозь вижу, капитан. Не хотел ты его топить…

– Утром поговорим. Сейчас уйди.

Хаксон все равно топтался рядом.

– Буруны прямо по носу! И право два – буруны! – крик марсового.

– Лево четыре, – скомандовал Сайрус. – Боцман, обрасопить паруса.

– Есть лево четыре… – штурвал защелкал.

– Ты что? – дошло, наконец, до Хаксона. – Ты в Западный пролив уходишь?

– Не мешай, – сказал Сайрус. Его начинало трясти.

– Ты им сдаться решил, капитан, – с каким-то облегчением выдохнул Хаксон. С облегчением и радостью: будто произошло что-то, давно и с надеждой ожидаемое. – Ты им прямо в руки… А ну – поворачивай назад!!!

И Сайрус почувствовал, что в спину ему тычется тупой ствол револьвера…

Быть может, она проснулась. Этого никак нельзя было проверить: до тех пор, пока она не вынырнет из всего этого сна или не умрет окончательно. Так уже происходило много раз, и даже смерть, наверное, приходила, но… что-то у нее не получилось.

Олив подняла голову и осмотрелась. Она лежала под какой-то мятой цветастой тряпкой на кожаной кушетке. Голое плечо касалось серого колючего ковра, на котором в полном беспорядке висели сабли, пики, алебарды, абордажные тесаки, кинжалы, пистолеты… Ковер резко пах пылью и сукровицей. У изголовья кушетки стоял черный извитой стул, и в самом центре его сиденья лежало круглое зеркальце в тусклой серебряной оправе. На зеркальце была расставлена крошечная кукольная мебель: пухлый розовый диванчик, зеркальный шкаф, ширмочка с изображением цветущей яблони, туалетный столик, несколько пуфиков и стульчиков… Кукла, изломанная и всклокоченная, валялась между диваном и шкафом. В ней было не больше дюйма роста. Тем не менее Олив отлично знала, что эта кукла до малейших подробностей, до родинки а паху, копирует ее самою. До малейших отвратительных подробностей…

Закутавшись в тряпку, которой укрывалась, Олив встала. Было как-то неопределенно: то ли холодно, то ли нет. Казалось почему-то, что воздух и пол ледяные, но сквозь кожу этот холод не проходил. Пол и на вид был будто из черного льда, и в нем отражалось что-то, чего не было по эту сторону. И такой же была стена, внезапно возникшая перед нею. Внезапно увиденная…

Здесь должна быть маленькая дверь, сообразила Олив и тотчас же будто вспомнила ее: низенькая такая, шершавая дверь… дерево и грубое железо. Открывается медленно, со скрипом, со скрежетом… вот так, да. Потянуло далеким морем. Ступеньки вели ее вниз, вниз, вниз и направо, крутая спираль… почему-то это было особенно важно: вниз и направо. И правая стена – колонна, вокруг которой шли ступени, становилась все прозрачнее и прозрачнее: опал, обработанный рог, шпат, хрусталь…

Будто медленными снежинками была полна эта прозрачная колонна. Они падали беспорядочно-плавно, уходя в далекое никуда. Вдруг замерло сердце. Остановилось. Холод, наконец, коснулся глаз и губ.

На долгий миг снежинки сложились в фигуру Кита Вильямса: голого по пояс, в дорожным мешком за плечами и винтовкой в руке. Лицо его было измученное, рот черный и запекшийся.

Кит, позвала она.

Кит…

Хоть ты – спаси меня отсюда. Я не могу больше так. Я…

Но снежинки уже разлетелись, потом стала тускнеть и стена: шпат, обработанный рог, опал… лед. Мутный непроницаемый лед.

Она коснулась пальцами глаз. Все лицо на ощупь было мраморной маской, и глаза были особенно твердыми и холодными.

– Не просыпается – это неправильно вы говорите, – доктор Богушек проводил Романа Венедиктовича в свой кабинет, усадил в гостевое кресло. – Она просто постоянно остается в мире своих сновидений. Не могу сказать, что это уникальный случай – но очень редкий. Синдром Галицкого – слышали такое название? Поначалу это рассматривалось как вариант онейроидной формы шизофрении…

– А в чем отличие? – поинтересовался Якоби.

– Шизофрения неизлечима, как вам известно. Здесь же – в любой момент может произойти ремиссия, краткая или глубокая. Человек действительно – будто просыпается…

– А как вы это определяете… э-э… до того, как она в первый раз проснется?

– Есть тонкости, для неспециалистов трудноуловимые…

– Спасибо, доктор. И все-таки: насколько вы уверены, что это именно синдром Галицкого, а не шизофрения?

– Пять к одному, – сказал Богушек.

– Понятно… Каковы, по вашему, причины заболевания?

– О-о… Это краеугольный камень медицины вообще. Если бы врачи могли с уверенностью отвечать на такой вопрос… Пожалуйста, целый букет: Наркотики. Алкоголь. Сифилис, который она перенесла и от которого каким-то чудом излечилась. Длительное существование под чужим именем… кстати, вы не выяснили, как ее звать на самом деле?

– Выяснили.

– И?..

– Эдит Черри.

– К чертям можете идти сами. Не доверяете?

– Скорее – проявляем заботу… Марин навещает ее?

– Да. Хотя и не часто.

– Это понятно: он редко бывает в столице. Как вы считаете: какие отношения их связывают?

Богушек медленно посмотрел на него, медленно же вынул портсигар из кармана своего нелепого сюртука. Портсигар был дешевый, из кожи и меди.

– Курить будете? – предложил Роману Венедиктовичу. – «Санатана».

– Спасибо, – Якоби выудил толстенькую коричневую, с двумя золотыми колечками, папиросу. С удовольствием понюхал ее. Незажженная, она издавала сильный и сложный аромат. – Эх, когда теперь в Аркадии побываем…

– Боюсь, не скоро… – Богушек чиркнул спичкой, дал прикурить Роману Венедиктовичу, прикурил сам. Выпустил косо вверх струйку дыма. – Значит, вас интересуют отношения внутри этого странного дуэта… Леди, как мне кажется, просто любит его. А у него – все гораздо сложнее. Во-первых, его терзает сильнейшее чувство вины. Не слишком понимаю, почему. Возможно, он-то ее как раз и не любит… Во-вторых, присутствует некий элемент, сходный с религиозными обетами. Но даже это объяснимо и понятно… но вот поверх всего этого я улавливаю какое-то лабораторное, холодное любопытство. Он сам его стыдится, но избавиться не в силах. Однако в чем предмет любопытства – я не могу даже предположить…

– Может быть, он ждет, что будет, когда она проснется?

– А что может быть?

– Не знаю… Знаю только, что по роду деятельности Марин имеет доступ к разнообразным наркотикам. Не исключено, что он давал ей пробовать…

– Для этого надо быть совершеннейшим чудовищем, – покачал головой доктор.

– А он и есть чудовище. И в то же время – один из несчастнейших людей в этом мире, будь он неладен… Как на ваш взгляд: сколько Марину лет?