Четвертый вектор триады - Юрий Белов

Лэйм

Подземелье замка короля Диабемского

Раннее утро

— Радуйся, эльфийский ублюдок, твоя сестричка сбежала! — Аромат гнилых зубов барона Ле Кампфа вполне соответствовал отвратительному букету запахов камеры пыток. — Это надо же, что она сделала с Колдуном и двумя десятками траскийцев? Маг никого не узнает, ходит под себя и агукает, как младенчик. И это не подмастерье какой-то, а Магистр Черной, Белой и Всякой магии, подлец и властолюбец, каких мало! Прямо жуть берет от ее способностей. Рыцари, правда, не агукают, но начисто забыли, кто они и откуда. Я уж тут, грешным делом, благодарю Господа, что не поддался уговорам и не потянул твою девку к себе на ложе. Может быть, и я бы щас штанишки пачкал? Или еще чего похуже?

Барон сморщил породистый нос, иссеченный сеткой капилляров.

— Хорошо, что она не знала о твоем близком соседстве! Небось жалеешь, а? Колдуну, кстати, давно пора было провалиться в Тартарары. Тут ведьмочка твоя мне услугу оказала, зачтется ей. Но знаешь, кто меня бесит? Наш цветочек Ее Высочество Принцесса! Уж как она у папеньки в ногах валялась! Просто не узнавал ее никто. Но ведь вымолила для тебя послабление! Отсечение головы! Прямо королевская милость! Вот твоего рыжего дружка будут убивать медленно.

Барон откинулся на спинку кресла и мечтательно прикрыл глаза.

— Сначала ему раздробят пальцы рук и ног. В лепешку. В этакое кровавое месиво. Ты, наверное, знаешь, как в таких случаях трескаются кости? Правильно. Вдоль. Они становятся острыми и восхитительно воняют, когда раны прижигают факелами. А то ведь истечет кровью раньше времени! А потом ему переломают все остальные кости. По одной, осторожно, специалисты у нас есть, ты уж не сомневайся. А вот когда ему отрежут язык и выжгут его поганые зенки, наступит твоя очередь. Господи, почему этот выживший из ума мозгляк так любит свою сумасбродную доченьку? — Барон встал и вплотную приблизил свое породистое красное лицо к лицу узника. — Не боишься? На сестру надеешься? Зря надеешься! Охрана на площади будет по высшему разряду. Уже послали за спецами в Аденом и Траск. Пусть только попробует дикарка магию свою применить! Живо скрутят — и на костер! Молчишь? Не веришь? Эх, как же подпортила нам принцесса! Но ничего! Казнь — одно, а следствие — другое! Думаю, в интересах государства тебя надобно пообломать. Здесь, в камере. А на площади тебе просто отрубят голову! — Мерзкая радость расплылась на баронской ряшке, как жирное пятно на затасканной скатерти. — Клиф! — Он повернулся к двери. — Не мог бы ты выдавить стон вот из этого гордеца? Но так, чтоб следы к концу недели были не слишком заметны?

Огромный детина с отталкивающим обезьяноподобным лицом медленно ощерил черные гнилые зубы.

— А че ж, вашество, могу. — Он медленно двинулся к пленнику, сжимая и разжимая громадные клешни рук.

Олег, поднявшись, пристально посмотрел ему в глаза. Из тусклых зрачков детины выглядывала застарелая ненависть тупого, некрасивого подростка к милым улыбчивым сверстникам.

Зависть.

Вот что вело по жизни тысячи подобных существ, не понявших своего рока, не смирившихся с необходимостью искупать былые прегрешения смирением и творчеством добра. Ведь что может быть выше великодушия, живущего в ущербном, исковерканном Кармой теле?

— Прости, брат, — тихо сказал Олег, и его нога метнулась хлестким броском к колену Клифа.

— Ах, чтоб тебя!.. — задавленно выдохнул палач, схватившись за подломившуюся от боли ногу. Не дожидаясь, когда он придет в себя, Олег рванул закованные руки вверх и подпрыгнул. Пятка правой ноги вошла в ключицу, и громкий хруст сломанной кости извлек неожиданно высокий визг из груди искалеченного палача.

После двух суток голодовки и ночных сквозняков всплеск активности дорого стоил отягощенному кандалами узнику. Дыхание участилось, предательский пот выступил на нахмуренном лбу.

Вдруг Олег уловил волну внушения, разлитую в воздухе и поймавшую барона в свою липкую сеть.

— Ага. — Ле Кампф задумчиво переводил взгляд с пленника на скулящего от боли Клифа. — Так ты не только на мечах драться горазд? А ежели я с тебя браслетики сниму, может, ты и повыше прыгнешь?

— Была мне охота для вашего удовольствия людей бить. — Олег сморщился от брезгливой жалости. — Вот за свободу я бы поборолся. — Он никак не мог понять, откуда пришла нежданная помощь, но явственно ощущал изменение настроения толстого, пресыщенного садиста.

— А на фига она тебе, эта свобода? Без головы-то? — заржал барон. — Ты уж извини, монаршего повеления нарушить не могу! Но воздухом во дворе подышать, может, и дам. Дамы какие-нито на представление соберутся, развлечешь их. О тебе, красавчике, не одна тайком вздыхает! Сегодня понедельник? Совсем убить тебя я не дам, а синяки да переломы к воскресенью подживут. А то ведь просидишь тут всю неделю сиднем, и проку от тебя, как от барана сметаны!

— Ну что ж. Может быть, вы и правы… — медленно выговорил Олег. — Только гладиаторов перед ареной принято хорошо кормить.

— Может, тебе и вина налить? — хмыкнул барон. — Для храбрости!

— Это вы своим гвардейцам вина налейте, а то ведь не выйдут они со мной драться. Они ведь только в броне, да так, чтобы десять на одного. — Олег намеренно повысил голос, чтобы стража в коридоре слышала его слова.

— Ну ты и наглец, петушок, — процедил барон. — у меня у самого руки чешутся проредить твои эльфийские зубки! Тут, кстати, прошел слух, что вы с сестрой принцессу колдовством присушили. Да и песни твои у всех поперек горла. Короче, гвардейцам и без приказа есть за что тебя отделать, не сомневайся!