Ловец человеков - Надежда Попова

– Это приказ, а не просьба.

Курт запнулся, чувствуя себя полным ничтожеством, но снова сказать «нет» сил уже не было; облизнув искусанные сухие губы, он сглотнул снова собравшуюся в горле кровь и уже на пределе слышимости, презирая себя за каждое слово, прошептал:

– Добей. Пожалуйста.

Каспар вздохнул, и он замер, глядя перед собой, в затянутый черным дымом потолок.

– Вот видишь, как просто, – сказал тот тихо и вдруг усмехнулся со злым удовлетворением. – Как просто непреклонный инквизитор становится обычным малодушным, трусливым мальчишкой, молящим своего врага о смерти…

Курт закрыл глаза, ощущая, как по щекам бегут слезы стыда, и желая, чтобы каменный пол провалился под ним; он почувствовал, как носок башмака пошевелил его руку, словно дохлую змею, и насмешливый голос над ним произнес:

– Знаешь, некоторые осужденные умудряются в ночь перед казнью перегрызть себе вены, чтобы избежать сожжения. Еще остается достаточно времени, чтобы узнать, хватит ли у тебя духу хотя бы на это… Прощайте, господин следователь. В некотором смысле, с вами приятно было работать.

Он не слышал удаляющихся шагов – их заглушал грохот собственного сердца, сорвавшегося в бешеный бег, шум крови в ушах, рев пламени, вдруг ставший слышимым отчетливо и близко; Курт застонал, сжав кулаки, зажмурившись, жалея, что нельзя отвернуться от самого себя, убежать от себя прочь. Усмешка Каспара так и осталась в воздухе, горячем и пропахшем смолой и горелым деревом…

Он посмотрел вперед, на все ближе подбирающиеся к бочке с маслом клубы пламени, на распахнутые двери, откуда огненные языки в половину его роста уже выглядывали, как стеснительные девицы, осторожно, по стенке, оценивая, можно ли уже выйти. Первый этаж уже должен был полыхать вовсю; если повезет, перекрытия рухнут прежде, чем до него доберется огонь, и его в самом деле погребет под камнями провалившийся пол…

Курт представил себе, как пивовар выходит во двор замка – насвистывая, помахивая в такт его кинжалом, останавливается, обернувшись на окна, быть может, представляя себе его, лежащего на полу… оплеванного и опозоренного самим же собой…

Он снова попытался подняться, упираясь в пол ладонями, и закричал, уже не сдерживаясь, от боли в обожженной и содранной коже; привстал на локтях, чувствуя, что нет сил ни подняться, ни даже хоть отползти отсюда, и упал лицом вниз, бессильно кусая пыльный рукав. Было уже по-настоящему жарко, уже нагрелся и становился все горячее пол под ним, а воздух, стремящийся в легкие, был почти раскаленным.

– Не хочу… – прошептал он отчаянно, рванулся, но встать снова не смог. – Не хочу… не хочу, не так…

Еще рывок – безуспешно; собрав все силы, Курт уперся локтями в пол, сдвинувшись всего на какую-то ладонь к лестнице, по которой ушел Каспар, и упал, тяжело дыша, понимая, что ему не выбраться. Болели руки, с которых наполовину сползла перевязка, обнажив содранную о рукава и пол кожу, простреленные бедро и ключица, сломанное ребро, голова, в которой, казалось, крутилась горящая мельница, с каждым оборотом ударяя в виски лопастями; все тело словно стало одной большой раной; уже он не мог понять, где кончается одна боль и начинается другая…

Не хочу, снова подумал он, все еще пытаясь встать, но не сумев приподнять даже головы. Может, и к лучшему, проползла в раскаленном сознании вялая мысль. Может, это уже конец? Может, повезет умереть от потери крови раньше…

– Вот ты где, – вдруг пробился сквозь гудение пламени знакомый голос, и за плечо, переворачивая лицом вверх, взялись ладони. – Черт! – Голос осел, а ладони отпрянули.

Он с трудом собрал взгляд на склонившейся над ним фигуре Бруно – с испачканным сажей лицом, с заметным кровоподтеком на щеке и в дымящейся, кое-где еще мокрой, одежде; перед тем как идти сюда, он явно окатил себя из бочки… Стало быть, предатель здесь не случайно – рассчитывал лезть в огонь, намеренно…

– Что ты… – Курт сам не услышал собственного голоса, повторил: – Что ты тут делаешь?..

– Вот и я себя об этом спрашиваю, – отозвался тот, осторожно беря его за локоть выше ожога, и, приподняв, перекинул его руку себе на шею. – Поднимайся.

– Не могу… – прошептал Курт обессиленно, полулежа на плече бывшего студента; тот рывком поднял его на ноги, почти держа целиком на весу.

– Значит, мы оба здесь сгорим. Двигайся!

Сейчас не хватило сил даже на то, чтобы возразить; Курт честно пытался переставлять ноги, но уже не чувствовал, получается ли это. Судя по тому, что время от времени Бруно подстегивал его не останавливаться, он все же как-то шел.

На первом этаже замка уже царил ад. Бруно тащил его меж горящих стен, и это было все, что он видел, – огонь, огонь и только огонь. Курт чувствовал, что рука его сползла под тяжестью тела и ладонь бывшего студента теперь держит его прямо за рану, поверх сожженной кожи, но он уже выдохся, уже не мог ни о чем думать, и даже боль стала чем-то второстепенным и неважным.

Важное было вокруг – красный хищник терзал стены, вгрызаясь в камни, провожая двух людей тысячей взглядов тысяч своих глав; случалось, одна из них, рявкнув, выбрасывалась вперед, иногда не доставая, иногда прикасаясь и успевая лизнуть горячим языком. Огонь забирает жертву зримо, – отчетливо и ясно звучало в мыслях, ровно, как молитва. Огонь забирает сам. Он живой, как и положено богу. Он никому не служит, с одинаковой беспощадностью и милосердием принимая всех – праведных, грешников, врагов и друзей, человека и бессловесную тварь…

Есть ли в этом мире хоть что-то способное вселить такой ужас, такой трепет и такую любовь, как огонь?..

Бог, снизошедший на землю…

Породивший ее, он же ее и поглотит, когда придет время…

Можно ли противиться богу?..

Мысли остановились, тут же обратившись в пепел; мыслей больше не стало. Чувствуя, как ладонь Бруно скользит по ране, сдирая остатки обгорелой кожи, Курт понял, что ноги перестали держать его и он падает.

– Не смей! – Голос у своего уха он едва расслышал за воем огненного бога-хищника. – Не смей отрубаться! Я тебя не подниму!

Ни одной мысли не появилось в ответ на это, а через мгновение исчез в небытии и он сам.